«Генетический код» языка

Прозреть связь звука и смысла может только тот, для кого язык – родной, тот, кто является творцом – рпйзфЮт – языка, поэтом в подлинном смысле слова . Одну из интереснейших попыток постичь природу языка “изнутри” предпринял Андрей Белый. Поэт уходит «к себе в рот подсмотреть мироздание речи» , он ощущает себя находящимся в начале звука: «я – скиф в мире созвучий родился я только что ощущаю себя в этом новом, открывшемся мире - переживающим шаром, многоочитым и обращенным в себя; этот шар, этот мир, есть мой рот», - пишет поэт . «Глоссолалия» Белого есть, как выражается К. А. Свасьян, «рекапитуляция Шестоднева средствами умного дадаизма» .
«Нужно было бы однажды, очнувшись от слов, дослушаться до вещей, чтобы догадаться, что Слово, которое было в начале, у Бога и Бог, не было словом помысленным, того менее написанным, ни даже сказанным, а петым sui generis; подобно тому, как стихотворение начинается с звучания и звучит не в голове поэта, а –“прежде губ”, так и (глоссолальное) начало мира – физически – свершается как жаркий выдох, оплотневаемый тепловыми телами будущих “нас”. Ибо прежде всякого мира, прежде всяких “нас” был Звук, “дикая истина звука”, и вселенная физиков возникала не в туманностях канто-лапласовской головы, а в раззвученной полости рта под небом-нёбом, от которого отталкивался и о которое бился детородец-язык» . Белый стремится постичь то, «что вставало перед мудрым евреем в звучаниях Библии … целый мир возникал; возникали картины, подобные возникающим у порога к сверхчувственной тайне; проникновение в Библию – через углубление в звук» . «Я буду рассказывать сказку, в которую верю, как в быль, - пишет Белый; - сказка звуков пройдет: пусть для вас она – сказка; а для меня она – истина; дикую истину звука я буду рассказывать» .

Р азумеется, можно сказать, что все это – “поэзия”, а не наука; Но в том то и дело, что, по меткому замечанию В. Вейдле, «несостоятельна … всякая поэтика, претендующая быть точною наукой, безоценочной, экспериментальной, и признающей одни лишь строго доказуемые истины. Ничто, относящееся к звукосмыслу, как и к тому, что зовется образностью поэтической речи, вне оценок не устанавливается, никакому неоспоримому взвешиванью не поддается и ни к каким раз навсегда доказанным истинам не ведет. В этой области можно другого, а постепенно и многих, в чем-то, в чем они еще не убеждены, убедить только путем описания, показывания, наведения, - действий, результат которых никогда заранее не обеспечен. И точность языка, всегда желательная и тут, неизбежно натыкается здесь на неведомые точным наукам препятствия: о поэзии, о поэтической речи /т. е. именной той самой области, «где, - по наблюдению Р . Якобсона, - внутренняя связь между звучанием и значением из скрытой становится явной» , - К.К./ нельзя объясниться, не примешивая к объяснениям эту самую поэтическую речь. Р азжиженную, что и говорить, всегда рискующую обернуться лжепоэзией, стать позавчерашним, приевшимся, на готовых поэтизмах настоенным жаргоном. Что поделать? Научный жаргон не лучше. И здесь для него никаких оправданий нет» .

«Глоссолалия» Белого есть, по выражению К. А. Свасьяна, «некая фонетика миротворения, сложенная не во лбу, а, как это единственно и подобает слову, ставшему плотью – во рту» . «Два слуха, смысловой и другой должны здесь слиться воедино, чтобы слышно стало, как смысл и звук слились и образовали звукосмысл. Возможен тут и самообман, мыслимо самовнушенье; но ведь нетрудно ими объявить и всю поэзию. Вот почему не станет фоносемантика точною наукой. … Можно в лаборатории исследовать слух, но не смыслослух. И зачем мне полагаться на чужой, вместо своего?» .
К сожалению, - сетует К. А. Свасьян, - «из всех книг Белого “Глоссолалия” осталась, может быть, самой неуслышанной (и постольку самой будущей), абсолютно закрытой для нашего логоневротического времени с его отношением к звуку по модели: “Скажите А”» . Однако, нельзя сказать, чтобы “глоссолалические” штудии Белого были первой и единственной попыткой разрешения проблемы звукосмысла. Пожалуй, самым значимым достижением в этой области были работы прот. Герасима Павского. Именно он едва ли не первым попытался выделить семантически нагруженные звуки. Методы компаративистики, традиционно использующиеся для отстраненного анализа языка, Павский применил к его внутренней реконструкции. Р усский язык стал изучаться им как родной: в его трудах язык представлен в антропологической перспективе, где совмещены точки зрения носителя и исследователя. Такая позиция становится конструктивным фактором: язык осмысляется через интуицию его носителя, а не через внеположное ей знание ученого, он рассматривается не столько в аналитическом ключе, как материал, сколько в аспекте языкотворчества – целостно, как мир, моделирующий сознание и поведение носителей языка.
Павский пытался постичь язык таким, каким он существует для его носителя – идя от звуков к словам, а не наоборот. «Несформулированная эксплицитно цель Г. Павского — дать предписания как для производства “правильных” с логической точки зрения реконструкций, так и для синтеза наблюдаемых словоформ русского языка, - отмечает П. Педерсен. - Задача потребовала создания такой морфологической классификации, которая, в случае формализации, отвечает принципам построения модели алгоритмического характера. В современной лингвистике широко используются эти модели, так как они годятся лучше, чем традиционные классификации, для представления языковой системы с ее рекурсивными свойствами: традиционные классификации задают все отношения списком, а система языка имеет рекурсивный характер, поскольку носители языка могут создавать новые и новые словоформы, теоретически произвольно длинные и произвольно сложные . Создание алгоритмической модели начинается универсальной классификацией лингвистического множества, т.е. разбиение анализируемых объектов производится по любому из избранных признаков; обязательный характер признака дает возможность построить единообразную систему характеристик классифицируемых объектов » .
Для решения поставленных задач Павский пытается выделить семантически нагруженные звуки и учесть зависимость между одинаковой позицией элемента в словоформе и его грамматическим значением. С этой целью он использует метод позиционного анализа, в основе которого лежит идея о существовании строгих фонетических соответствий, принятая в ранней немецкой компаративистике . Вслед за Боппом, Гриммом и Беккером, Павский следует принципу максимального фонологического и морфологического «растягивания» протоформ: эта модель исторической реконструкции предполагает, что каждое грамматическое значение должно получить звуковое соответствие в плане выражения
Павский осуществляет предельную линейную сегментацию письменного текста на минимальные предельные единицы, называемые им буквами, функция которых зависят от их места в линейных цепочках. Эта функциональная характеристика сближает «буквы» Павского с фонемами, если понимать фонему как класс физически сходных и функционально тождественных звуков (с той только разницей, что грамматическое изображение снимает все вариации, присущие конкретным звукам). Затем о. Герасим описывает все возможные комбинации неделимых формальных элементов. Найденные правила их сочетаемости, которые Павский называет законами, воспроизводят, по его мнению, исходные для наблюдаемых русских слов формы предшествующего (диахронного) состояния языка.

Морфемное вычленение корня демонстрируется Павским на примерах слов вынь, вынимать, занимать, займу, выемка, приемлю. Принцип сравнения однокоренных слов (их семантическая близость определяется интуитивно) напоминает современный анализ при помощи таблиц. Письменные формы располагаются мысленно одна под другой и выделяется цепочка совпадающих букв:

в ы н — и м — а т ь
з а н — и м — а т ь
в ы — (j) э м — к а
з а — й ш м — — у —
п р и — (j) э м л — ю —
в ы н — ь — — — — —

Заполнение букв по вертикалям детерминируется местом элемента в структуре слова, в конкретной словоформе возможны и пустые места. По мнению автора, из аналогии с глаголами -бирать (от корня бр-) и -тирать (от корня тр-) видно, что корень -им- является непервичным (удлиненным) вариантом корня, а сравнение с лат. ademi, emo, нем. nehmen, санскр. йам и под. утверждает первичность корня йем, йм с «беглой» дополнительной гласной е .

Как отмечалось выше, для адекватного описания лингвистической структуры и ее элементов необходимо выйти не только за пределы слова, но и за пределы предложения, и войти в определяемый конкретной коммуникативной ситуацией контекст, порождающий все многообразие языковых смыслов . Предпринятый Павским максимально общий характер поиска смысла звуков языка требует и максимального расширения языкового контекста, в пределе – до всего многообразия человеческих языков, сопоставление которых и позволяет в конечном итоге выделить значимые позиции семантически нагруженных звуков. Использование многих, в пределе – всех языков в качестве такого макимально широкого контекста, типологически соответствует ситуации осуществленной Пятидесятницы, когда языковая множественность начинает восприниматься как многоаспектная выявленность единого (обще)человеческого языка: «При наступлении дня Пятидесятницы … исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. … и … каждый слышал их говорящих его наречием» (Дн. 2, 1-6). И не случайно, что прот. Герасим Павский, будучи членом Церкви, осознающей себя «непрестанной Пятидесятницей» , работал именно в такой парадигме.
В этой же парадигме вслед за Павским стал работать и М. Р . Мелкумян, попытавшийся постичь язык не на “отстраненном” лексико-синтаксическом уровне, уровне уже “готовых” слов, на котором, собственно, работает традиционная лингвистика, а рассматривая его “изнутри”, исходя из членораздельных, осмысляемых нашей языковой интуицией звуков, из которых, собственно, и про-из-растает язык, - именно родной язык. Эти поиски привели М. Р . Мелкумяна к необходимости постулировать существование некой специфически человеческой членораздельной семантической звуковой универсальной структуры языка, языка как целого, того самого единого Языка Человеческого, вариантами реализации которого являются все многочисленные языки при всем их внешнем разнообразии, представление о чем утвердилось в Средние века , - и языка именно родного. Эта структура, совмещающая в себе черты логической и исторической первоначальности, была названа им первичным высказывательным комплексом (ПВК). Ключом к обнаружению такого рода структуры оказалось то, что в языке есть особый разряд слов, которые являются своего рода промежуточными между так сказать “полноценными” словами и членораздельными осмысленными звуками – это предлоги, союзы, местоимения.

Отметим, что по своему буквальному смыслу пред-лог – это то, что пред-шествует логос’ у.

Замечательно, что еще В. фон Гумбольдт отмечал, что «в сочетании пронизывающих весь язык, от самого основания, простейших понятий и обнаруживаются подлинные глубины языковой интуиции. Лицо, наравне с местоимением, и пространственные отношения играют при этом важнейшую роль, причем нередко удается проследить, как они к тому же соотнесены друг с другом и связаны между собой в каком-то еще более простом восприятии … В этой образности, пожалуй, остается всего меньше места для индивидуального разнообразия, и различие языков тут покоится больше на том обстоятельстве, что некоторые из них отчасти более плодотворно применяют эти простейшие способы, а отчасти яснее и доступней предоставляют сознанию черпаемые из этой глубины обозначения» . Дело в том, что слово, - точнее, имя, «имя существительное, - как отмечает о. Сергий Булгаков, - выражает не только идею, но и существование, о-пред-меченность этой идеи, бытие ее в некотором предмете. Оно, кроме своего выразимого в слове содержания, имеет молчаливый, но выразительный мистический и по смыслу своему онтологический жест: “это есть”. В этом онтологическом жесте и заключается природа “имени”» . Но, быть может, ярче всего этот тбинственный жест указания на бытие выявлен в местоимении. Действительно, (в)место-имени(е) свободно от имеющегося у имени предметного значения и представляет собою в чистом виде онтологический жест у-казания на бытие. Предлоги и союзы представляют собою подобного же рода языковые жесты-указания. Поэтому именно они как нельзя лучше подходят для того, чтобы послужить тем мостиком, который смог бы подвести нас к постижению онтологии звука.

Как уже говорилось, по своему буквальному смыслу пред-лог – это то, что пред-шествует логос’ у. Анализируя значения предлогов, являющихся как бы “первообразными словами” языка, А. Х. Востоков и Ф. И. Буслаев подчеркивали первичность именно пространственных их значений; все же остальные значения их суть переносные. «В собственном значении предлоги показывают место, т. е. разные стороны предмета, и положения, в каких предмет находится относительно к другому предмету, - отмечал А. Х. Востоков. – Стороны предмета суть: верх, низ, перед, зад, бок или край, наружность, внутренность. Положения предмета суть: совокупность или бытие вместе, отдельность или бытие особо, благость или прикосновенность, промежуток или расстояние, противоположность или бытие лицом к лицу. В переносном значении предлоги показывают время, количество, меру или величину, цель, причину и другие отвлеченные понятия» .

Следует подчеркнуть, что далеко не все звуки языка – значимые. Если бы все звуки были однозначно связаны с некоторыми смыслами, язык не обладал бы той свободой, которая позволяет передавать один и тот же смысл посредством различных выразительных средств; не было бы синонимии, специфичной именно для человеческого языка. Выделение смыслообразующих значимых звуков – особая и чрезвычайно сложная задача.
Язык представляет собою иерархически устроенный организм, каждый из элементов которого может одновременно принадлежать различным уровням этой иерархии. Такая плотная переплетеность различных языковых уровней обеспечивает необычайную свободу и многозначность языка, сохраняющего, несмотря на всю свою гибкость, упорядоченность и стабильность. И эта стабильная упорядоченность text’уальной языковой ткани связана с тем, за некоторыми звуками в языке закреплены достаточно определенные смыслы. В поисках семантической звуковой структуры языка как целого М. Р . Мелкумян постулировал существование нескольких онтологически насыщенных звуков (или, точнее, звуковых групп), организованных в структуру, представляющую собою две “склеенных” четверки, в каждую из которых входит по два звуко-символа операторов ориентации и квалификации и по два корневых элемента:

{ [ 1 – { ” } – ( • ) – 2 ] [3 – ( ” ) – { • } – 4 ] } .

Здесь 1 – символы корней, обозначающих “предметы, которые должны быть сориентированы”, 2 – символы корней, соответствующих “ориентирам”, относительно которых организуется пространство, 3 – символы корней, сигнифицирующих “орудия”, 4 – символы корней, представляющих “объекты орудийного воздействия”. Корневые элементы могут быть исходно диффузными, тогда как символы ориентиров и операторов ориентации оказываются представлены в языке смыслообразующими, изначально членораздельными звуками . Благодаря им членораздельность начинает прослушиваться и в прежде диффузных корневых элементах a. Процесс перехода от { ” } и { • } к a более всего напоминает процесс транслитерации – при этом неизбежно возникают такие же искажения.

В опубликованной сразу после смерти Н. Я. Марра работе «О “диффузных” звуках» Л. В. Щерба отметил, что «“нечленораздельность” звуков, или, смею думать, то, что Николй Яковлевич Марр называет их “диффузностью”, состоит в отсутствии их соотнесенности, но не в потоке речи, как думал Бодуэн, а друг к другу в звуковой системе данного языка. Совершенно естественно думать, что на заре человеческой речи несколько внеязыковых звуковых жестов человека /наподобие тьфу, тпру, брр, фу и т. п., - К. К./, начинавших употребляться с речевыми намерениями, были сложными артикуляциями (комплексами артикуляций – одновременных и последовательных) и при своей малочисленности не не образовывали системы по своим сходстваи ми различиям друг с другом, а потому, не разлагаясь на звуковые элементы, противополагались друг другу целикоми являлись таким образом “словозвуками”, если можно так выразиться. Это были “диффузные” или “нечленораздельные” звуки, которые были диффузными с биологической точки зрения только в том смысле, что говорящие не умели их дифференциировать, не имея к тому повода» .

Любопытно, что, по мнению Б. Ф. Поршнева, диффузные звуки родились еще в горле предка человека – палеоантропа, который «занял совсем особое место в мире животных. … он как бы отразил в себе этот многоликий и многоголосый мир и смог в какой-то мере управлять поведением его представителей ... Подражая видовым голосам животных, в немалой части представлявшим собой неадекватные рефлексы, палеоантроп был вооружен сильным и небывалым оружием: он вызывал их имитативно-интердиктивную реакцию. В своем еще нечеловеческом горле он собрал голоса всех животных раньше, чем обрел свой специфический членораздельный голос» .

Ориентиры сигнифицируются звуко-символами, позднее осмысляемыми в качестве множества местоименных элементов { ” } = {… , (”) , … }, один из которых – (”) – своего рода “подпись говорящего” , оказывается особо выделен. Местоименные элементы {”} и (”) представляют собою знаки “точки отсчета”: (”) - сам-ориентир, {”} – множество подобных мне самому, знак племени, рода. Операторы классификации сигнифицируются символом множества предложных элементов { • } = {… , (•) , … }. Один из них – (•) – классификатор, задающий привязку, также оказывается выделен среди прочих. Эти элементы задают смысловую классификацию, первоначально зарождающуюся в недрах пространственной ориентации. В предложенной формуле символ (•) H k соответствует первому собственно “о-человеченному”, “столбовому” звуку – моменту перехода фонации из гортани в полость рта ; символ (”) H m сигнифицирует хмыкание в конце фразы: я сам сказал, - само-референция как само-реверберация в носовой полости, знак говорящего; {”} H s – указательный звук, прорывающийся сквозь преграду зубов; {•} H w – губной звук, вырывающийся наружу, во внешний мир. Фактически, { ” }, ( • ), ( ” ) и { • } (или, как их записывает Мелкумян, s , k , m и w ) – звуко-символы четырех активных зон (резонаторов) ротовой полости, четырех пределов, в которых, собственно, происходит разворачивание, как выражался А. Белый, «миро(со)здания речи» .

Как отмечает Р . Якобсон в своей работе «В поисках сущности языка», «существенный смысловой контраст между корнями как лексическими морфемами и аффиксами как грамматическими морфемами находит свое графическое выражение в их различной позиции в пределах слова: аффиксы, в особенности словоизменятельные суффиксы, в тех языках, где они есть, обычно отличаются от других морфем ограниченным и выборочным использованием фонем и их комбинаций. Так, единственные согласные, используемые в продуктивных словоизменительных суффиксах английского языка, - это зубной непрерывный и смычный, и их сочетание st . Из 24 смычных фонем русской консонантной системы только четыре фонемы, явно противопоставленные друг другу, выступают в словоизменительных суффиксах» .

Замечательно, что, согласно реконструкции Л. З. Совы, эволюция языкового механизма (у народов банту, но те же тенденции присутствуют и во всех языках) происходит по следующей схеме: сначала происходит отделение назализатора от ротового резонатора, затем единый до этого ротовой резонатор членится на две зоны — центральную и краевую. Бинаризация краевой зоны снова на две приводит к выделению еще двух самостоятельно резонирующих подпространств: губного и гортанного . В итоге начинают функционировать те самые четыре ротовых резонатора посредством которых д(у/ы)х о-форм-ляется плотью и которым соответствуют выделенные М. Р . Мелкумяном звуко-символы { ” }, ( • ), ( ” ) и { • } (или, как их записывает сам Мелкумян, s , k , m и w).

По всей вероятности, смыслообразующие значимые звуки, сигнифицирующие различные коммуникативные ситуации, восходят к тому древнейшему языковому состоянию, когда, согласно исследованиям Б. Ф. Поршнева и П. А. Куценкова, язык, а точнее, пра-язык, еще не был ориентирован на о-значивание внешнего мира, но выполнял роль «фактора управления поведением». Лишь позднее, как выражался Б. Ф. Поршнев, «вещи втерлись в слова», - но само это «втирание», «проблема перехода “слова” от суггестии к значениям и образам остается у Б. Ф. Поршнева практически неисследованной, - подчеркивает П. А. Куценков. - … Сам Б. Ф. Поршнев полагал, что первоначально не слова обозначали вещи, но наоборот, вещи стали означающими для некоего недифференцированного комплекса звуков, долженствующего через достаточно продолжительное время стать словами. … Первоначальное соотношение слова и вещи … Поршнев вслед за А. Валлоном назвал … “дипластией”: неврологическим или психическим феноменом “отождествления двух элементов, которые одновременно абсолютно исключают друг друга”.
Естественно возникает и вопрос: а откуда вообще взялась способность связывать две вещи, которые по природе своей ничего общего между собой не имеют, т. е. способность нечто обозначать? Единственно разумный ответ гласит, что способность эта была привнесена извне, и потому Б. Ф. Поршнев оставил его без внимания. Но в остальном он, вероятно, абсолютно прав: первые слова и вещи представляли собой как бы параллельные цепочки. Они не были жестко закреплены по отношению друг к другу, и потому и вещи, и звуки (а равно и жесты) могли попеременно выступать то в роли то означающих, то означаемых» . Таким образом, Бог, сотворивший человеков, «все соделал … прекрасным в свое время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца» (Еккл. 3, 11).

Квадратные скобки [ ] в формуле ПВК сигнифицируют назывные (т. е. описывающие статичные отношения) фразы двух видов: квалификативные (R1 по ведомству R2, отнесенность), классифицирующие и систематизирующие множество объектов, и локативные (R3 при R4, соотнесенность), задающие относительную пространственную ориентацию объектов. В будущем R1 осмысляется как субъект, R4 - как объект, а ( R2 ђ ’ R3 ) - как предмет действия. Знак Ы - конструктивный компонент структурной формулы ПВК, он символизирует смыслообразующую цезуру, подобную поэтической “значимой паузе”. Наличием этого элемента и обусловлена языковая динамика, в частности, глаголообразование. Действительно, “правая” и “левая” четверки структурной формулы ПВК представляют собою статичные конструкции, глагол же возникает как своего рода “прыжок” из одной точки стояния в другую, как “мост над бездной”, - потому-то он и со-един-яет в себе форманты из обеих частей ПВК. В то же время, знак цезуры символизирует пронизывающую всю речь голосовую составляющую языка, имеющего моновокалическую основу.

Р азумеется, можно сказать, что все это – “поэзия”, а не наука; никакое количество наблюдений не может удостоверить правомерность постулирования описанной структуры ПВК, - но ведь точно также как никакое количество наблюдений не может удостоверить правомерность выбора исходной идеализации в естественных науках. Мы никуда не сможем уйти от того, что корреляции между морфоносемическим уровнем ПВК и лексико-синтаксическим уровнем текста оказываются “субъективными”. Но в том то и дело, что, по меткому замечанию В. Вейдле, «несостоятельна … всякая поэтика, претендующая быть точною наукой, безоценочной, экспериментальной, и признающей одни лишь строго доказуемые истины. Ничто, относящееся к звукосмыслу, как и к тому, что зовется образностью поэтической речи, вне оценок не устанавливается, никакому неоспоримому взвешиванью не поддается и ни к каким раз навсегда доказанным истинам не ведет. В этой области можно другого, а постепенно и многих, в чем-то, в чем они еще не убеждены, убедить только путем описания, показывания, наведения, - действий, результат которых никогда заранее не обеспечен. И точность языка, всегда желательная и тут, неизбежно натыкается здесь на неведомые точным наукам препятствия: о поэзии, о поэтической речи /т. е. именной той самой области, «где, - по наблюдению Р . Якобсона, - внутренняя связь между звучанием и значением из скрытой становится явной» / нельзя объясниться, не примешивая к объяснениям эту самую поэтическую речь. Р азжиженную, что и говорить, всегда рискующую обернуться лжепоэзией, стать позавчерашним, приевшимся, на готовых поэтизмах настоенным жаргоном. Что поделать? Научный жаргон не лучше. И здесь для него никаких оправданий нет» .

Предложенная «формула содержит реплику и отклик, - отмечает М. Р . Мелкумян. - Образование текста обусловлено постоянным нарушением тождественности отклика реплике, случай же их принципиальной идентичности соответствует способам зоокоммуникации» . Именно “морфоносемическая” структура ПВК, организующая язык на “морфоносемическом” уровне, - уровне о-смысленных звуков, лежит, по его мнению, в основе грамматического предложения, определяя иерархическую организацию грамматических категориальных форм языка . Категориально-грамматическая система языка, по Мелкумяну, «складывается по мере того, как в процессе многократных воспроизводств синтагматика коммуникативного комплекса (ПВК) (речь) перерабатывается в парадигматику категориальных форм (язык)» .

По мнению М. Р . Мелкумяна, описанная структура представляет собою общеязыковую универсалию; материально она описывает по меньшей мере множество ностратических языков , ибо представляет собою своего рода “генетический ключ языка”, - ключ как ис-ток, ключ как способ раскрытия и ключ как гармонический строй. Лексико-синтаксический уровень – это уровень о-смысления, фактически – уровень речи (опять-таки в смысле Соссюра). Смысл задается всем контекстом, точнее, субъектом, о-существ-ляющим корреляцию между морфоносемическим и лексико-синтаксическим уровнями, - субъектом, играющим роль, аналогичную роли наблюдателя в квантовой механике. Уровень ПВК – уровень морфоносемический – это уровень о-значенности, уровень значения; фактически – уровень языка (в соссюровском смысле) – языка как системы. Можно сказать, что если на лексико-синтаксическом уровне мы владеем языком, то на уровне морфоносемическом язык владеет нами. ПВК же – это то слово, которое охватывает целое - и потому оно не-про-из-носимо, оно рас-творено в целом, ибо целое со-творено им. Таким образом, язык, - как, впрочем, и всякий организм, - существует как бы на двух уровнях: уровне непосредственной данности – уровне лексико-синтаксическом, для которого характерно про-из-вольное сочетание звука со смыслом, - уровне собственно органическом, и уровне “генетическом”, - уровне морфоносемическом, уровне осмысленных звуков. Р азумеется, находясь на уровне лексико-синтаксическом заметить наличие морфоносемического уровня непросто, ибо в силы жесткой закрепленности одного и почти полной свободы другого установить корреляции между ними чрезвычайно сложно. Однако, постулировав наличие мрофоносемической структуры, можно попытаться по-новому структурировать лексико-синтаксический уровень.

Подчеркнем, что постулированная структура ПВК не “существует” где-либо в языке; “указать” на нее нельзя. Она есть некая “свертка” языка, своего рода “идеальный” объект, точнее – Имя Языка. Структура ПВК есть, как выражается М. Р . Мелкумян, своего рода «миф языка» - особого рода “свертка” языка, его “про-образ”, точнее – “генотип языка”. Существует известный параллелизм между структурой ПВК и структурой ДНК; фактически, ген - это “материализация” ПВК (или, обратно, ПВК - “лингвистическая реализация” кода, записанного в гене): двойная спираль .

Напомним, что по мысли Р . О. Якобсона структурный изоморфизм между генетической и языковой информационными системами «есть результат филогенетического конструирования языкового кода по модели, по образцу и структурным принципам кода генетического» . «Якобсоновское понимание структурного изоморфизма между генетическим и лингвистическим кодами, - замечает Т. В. Гамкрелидзе, - предполагает эволюционный процесс наложения лингвистического кода непосредственно на генетический и скопирования его структурных принципов, осуществляющегося в условиях бессознательного владения живым организмом знаний о характере и структуре последнего» . По существу, такой параллелизм (ДНК – ПВК) вполне естественен: язык – сущность живая, как и тело, и естественно, что “генетическая” структура “тела” языка – его звуковой фактуры – оказывается подобна генетической структуре живой материи тела.

Знаменательно, что структура ПВК прекрасно коррелирует с пропповской фабульной структурой волшебной сказки, представляющей собой своего рода “прафабулу”, - “прафабулу”, в которой, вероятно, воплощается глубинная – языковая! - структура вос-приятия жизни. В В. Я. Пропп сумел об-наружи-ть тот глубинный целостный инвариант, которым порождается все многообразие сказочных форм , - подобно тому как гетевское “пра-растение” порождает посредством метаморфоза все многообразие флоры .

Исходя из положений Гете, В. Я. Пропп формулирует «необходимость построения “теории происхождения путем метаморфоз или трансформаций, возводимых к тем или иным причинам”» . В результате он устанавливает, что инвариантная структура волшебной сказки определяется ее фабульным “скелетом”, строящимся из поступков героев, значимых для хода действия, - поступков, которые Пропп называет функциями. При этом различные персонажи сказок могут быть структурно эквивалентными, т. е. нести в структурной (синтагматической) схеме повествования одинаковые функции. Порядок же функций оказывается строго фиксирован, и хотя в каждую конкретную сказку могут входить лишь некоторые из них, - а общее число функций 31 - поступки героев всегда располагаются в одной и той же последовательности: отлучка, запрет и нарушение запрета, разведка вредителя и выдача ему сведений о герое, подвох и пособничество, вредительство (или недостача), посредничество, начинающееся противодействие, отправка, первая функция дарителя и реакция героя, получение волшебного средства, пространственное перемещение, борьба, клеймение героя, победа, ликвидация недостачи, возвращение героя, преследование и спасение, неузнанное прибытие, притязания ложного героя, трудная задача и решение, узнавание и обличение, преображение, наказание, свадьба. Фиксированным оказывается и набор ролей, исполняемых различными сказочными персонажами: герой, ложный герой, царевна или ее отец, отправитель, помощник, вредитель, даритель. Каждой из семи ролей соответствует свой круг действий, т. е. одна или несколько функций. «Таким образом – суммирует Е. М. Мелетинский, - В. Я. Пропп разработал две структурные модели – одну (временнбя последовательность действий) – более обстоятельно, другую (действующие лица) – более бегло. Отсюда и два различных определения В. Я. Проппа для волшебной сказки (“рассказ, построенный на правильном чередовании приведенных функций в различных видах” и “сказки, подчиненные семиперсонажной схеме”). Круг действий (т. е. дистрибуция функций по ролям) ставит вторую модель в зависимость от первой – основной» . Как отмечает (ссылаясь на К. Леви-Стросса и К. Хоралека) И. И. Р евзин, в обнаруженной В. Я. Проппом структуре «речь идет ... не о референциальной (“внешней”) семантике, семантике “наименования” ... , а о внутренней семантике, обслуживающей связи в тексте» . Именно “внутренностью” этой структуры обусловлена ее сравнительная простота : 31 функция действующих лиц волшебной сказки, выделенная Проппом, структурируется Е. М. Мелетинским в виде матрицы из 10 (или даже 4) колонок .

Примечательно, что Пропп выделяет в качестве исследуемого им материала именно волшебные сказки. С его точки зрения, именно волшебная сказка лучше всего сохранила первообразную структуру обряда инициаци – перерастание «животного» бытия через приобщение к миру предков (мертвые – нелюди) в сверх-бытие. Символический смысл инициастического (сказочного) действа – в при-общению к тайне, а не в «разгадке» ее.
В своей работе «Исторические корни волшебной сказки» Пропп показывает, что сказка родилась из древнего обряда инициации. Книга В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки» вышла в 1946 году, когда фольклористика у нас и за рубежом переживала некий двухсотлетний период самоуверенности. От середины XVIII века до середины XX ученым казалось, что есть некий универсальный ключ-разгадка ко всем тайнам сказки и мифа. Одни предлагали искать везде единый солярный (солнечный) миф и успешно находили солнечные следы и в золотом яйце курочки-рябы, и в царстве царя Салтана. Другие все сводили к аграрным обрядам плодородия, и здесь была богатая пожива в сказке, где кости прорастают яблоней с золотыми яблоками. Историческая школа А. Н. Веселовского завороженно следила за общностью «бродячих сюжетов»: у греков Одиссей, у арабов — Синдбад-мореход, у нас — мореплаватель Садко. В. Я. Пропп был убежден, что корни сказки надо искать в обряде инициации (посвящения). По формулировке Мирча Элиаде - «... под инициацией понимают совокупность обрядов и устных наставлений, цель которых - радикальное изменение религиозного и социального статуса посвящаемого... К концу испытаний неофит обретает совершенно другое существование, чем до посвящения: он становится другим» .

«В глухом лесу за частоколом с человеческими черепами таилась избушка-гробница мертвых. Умершие, по древним поверьям, становились животными или птицами, поэтому избушка на курьих ножках. Баба-яга — обобщенный образ умерших предков. Она смотрит из царства мертвых пустыми глазницами, но не может видеть живых. Поэтому так важен дух живого. «Р усским духом пахнет» — значит, пришел живой человек. Чтобы живому войти в царство мертвых, ему надо поесть их пищи. Сначала накорми — потом спрашивай, вот обычное обращение Иванушки к Яге, и она послушно выполняет просьбу.
Царство мертвых — «тот свет» — у всех народов посреди леса. Лес, наполненный зверями,— это как бы оборотная сторона мира живых. Оборотни, деревья, звери, птицы, предметы встречаются на пути героя, ведут его к цели или, наоборот, отманивают, сопровождают его в тридевятое царство и помогают ему сбежать оттуда (Иван-царевич и Серый волк). Вся эта сказочная декорация вполне совпадает с древним лесным обрядом захоронения. Избушки на курьих ножках, на высоких столбах и по сей день имеются в глухих таежных местах. Сейчас в них уже не кости предков, а их символические замещения — череп тотемного животного, чаще всего медведя.
Юноша, проходивший обряд посвящения, должен был провести трудную ночь посреди лесной усыпальницы в царстве Яги. Там он ел жертвенную пищу, а главное — всю ночь не смыкал глаз, ибо уснувший считался как бы умершим, негодным для испытания. Дальше следовало самое трудное — сама инициация. То, что в сказке выглядит как битва со змеем, в обряде инициации сопровождалось тяжелейшими болевыми шоками: надрезы, выбивание передних зубов, избиение, полуудушение, испытания огнем (ожоги) и водой (утопление). Все это должен был пройти будущий воин, чтобы получить право на брак.
В. Я. Пропп привлекает громадный фактический материал для подтверждения мысли. Действительно, у всех народов на примитивной стадии такие посвящения бытовали и еще бытуют.
Битва со змеем в более древних вариантах заканчивалась заглатыванием героя. Мотив о пребывании в чреве животного, змея, рыбы и благополучном возвращении оттуда широко известен: Иона во чреве кита, волк и семеро козлят... Позднее вместо утробы зверя герой попадает в пещеру, в темницу, в колодец и благополучно выбирается оттуда, преодолев козни врага. Быть проглоченным означало обрести магическую силу врага.
Напомним, что заглатывание чудовищем Левиафаном означало смерть. Выход из пасти чудовища — воскресение.
На иконах «Сошествие во ад» Христос высвобождает из открытой пасти ада всех доселе умерших: Адама и Еву, библейских пророков и патриархов.
После битвы со змеем посвящаемый считался заглоченным, умершим, ушедшим в Кощеево царство. Его возвращение из пасти чудовища, из лабиринта Минотавра, из Кощеева царства означало победу над смертью. Герой возвращался, «смертию смерть поправ».
Р услан, оживленный живой водой, Одиссей, вышедший из пещеры Полифема, и его младший собрат мальчик-с-пальчик, падчерица, поднявшаяся из колодца, солдат, благополучно вышедший из дупла, и сотни других сказочных и мифологических героев подтверждают правоту Проппа.
После избушки на курьих ножках и битвы со змеем герой оставался в лесном царстве, в «Большом доме» воинов посреди леса. Сюжет о царевне и семи богатырях, по мнению Проппа, восходит к тайным поселениям, куда доступ женщинам был закрыт, но запрет этот носил чисто ритуальный характер. На самом деле у богатырей были «посвященные» невесты и жены. Они, как и богатыри, должны были пройти сквозь обряд мнимой смерти, чтобы обрести доступ к магическим тайнам инициации (отсюда сюжет о мертвой царевне). Дома воинов, прошедших обряд инициации, есть и сегодня в некоторых общинах у африканских народов» .

Отметим, что Пропп не выводит структуру сказки из многообразия сказочного материала, но постулирует существование некой исходной, в реальности не “осуществляющейся”, пра-сказки. Каждая конкретная сказка, являющаяся, в определенном смысле, парадигмой любого рас-сказ-а вообще, представляет собою очередную вариацию исходного универсального “пра-сказа”. Характерно, что в начале каждого из основных разделов своей книги «Морфология сказки» в качестве эпиграфов он приводит ключевые положения морфолого-трансформационного учения Гете, в частности, следующее: «Морфология еще должна легитимироваться как особая наука, делая своим главным предметом то, что в других трактуется при случае и мимоходом, собирая то, что там рассеяно и устанавливая новую точку зрения, позволяющую легко и удобно рассматривать вещи природы. Явления, которыми она занимается, в высшей степени значительны: те умственные операции, при помощи которых она сопоставляет явления, сообразны с человеческой природой и приятны ей, так что даже неудавшийся опыт все-таки соединит в себе пользу и красоту» .

Не случайно Пропп именно Гете считает своим предшественником. Дело в том, что бульшую часть своей жизни Гете пытался реализовать программу построения “науки с человеческим лицом” . Около 40 лет, приблизительно всю вторую половину жизни, Гете посвятил оптическим исследованиям. В разговоре с Эккерманом 19 февраля 1829 г. он сказал: «Все, что я сделал как поэт, отнюдь не наполняет меня особой гордостью. Прекрасные поэты жили одновременно со мной, еще лучше жили до меня и, конечно, будут жить после меня. Но что я в мой век являюсь единственным, кому известна правда в трудной науке о цветах, - этому я не могу не придавать значение, это дает мне сознание превосходства над многими» . Уже в наше время один из крупнейших физиков XX века, Вернер Гейзенберг, так отзывался о Гётевских штудиях в докладе «Картина природы у Гёте и научно-технический мир», произнесенном 21 мая 1967 г. на пленарном заседании общества Гёте в Веймаре: «В течение 150 лет, прошедших с тех пор, как Гёте в Веймаре теоретически и поэтически размышлял над прафеноменом, лежащим в основе возникновения цветов, мир развивался совершенно иначе, чем он ожидал. И все же следует возразить слишком придирчивым критикам нашей эпохи, что дьявол, с которым Фауст заключил опасный союз, не окончательно овладел нашим миром. Взглянем же еще раз современным глазом на эту старую контрверзу.
Любое созерцание, любое понимание природы начиналось для Гёте с непосредственного чувственного впечатления, а это значит - не с изолированного явления, отфильтрованного с помощью специальных приборов и до некоторой степени вырванного у природы, а со свободно развертывающегося, открытого нашим чувствам естественного события. ... Но Гёте не останавливался на непосредственном наблюдении. Он очень хорошо знал, что непосредственное впечатление может стать познанием только в том случае, если руководствоваться поиском взаимосвязи, сначала предполагаемой, а затем, при удаче, обретающей достоверность. ... Гёте знает, что всякое познание нуждается в образе, связи, смысловых структурах. Без них познание было бы невозможно. Но путь к этим структурам неизбежно вел к абстракциям. ... Гёте был убежден, что отвлечение от чувственной реальности мира, вступление в ... беспредельную сферу абстракции должно принести с собой гораздо больше дурного, чем доброго. ... Гете ... правда, нигде точно не указал пугавшие его здесь опасности, но самый знаменитый образ поэзии Гёте, Фауст, позволяет догадаться, в чем тут дело. Помимо всего прочего, Фауст - разочарованный физик. Кабинет его наполнен приборами. Но он говорит:

Не смейтесь надо мной деленьем шкал,
Естествоиспытателей приборы!
Я, как ключи к замку, вас подбирал,
Но у природы крепкие затворы.
То что она желает скрыть в тени
Таинственного своего покрова
Не выманить винтами шестерни,
Ни силами орудья никакого.

Таинственные знаки, которые он разыскивает в книге Нострадамуса, по-видимому, в каком-то отношении родственны математическим шифрам. И весь этот мир шифров и инструментов, его ненасытная страсть ко все более широкому, глубокому и абстрактному познанию толкают его, отчаявшегося, на то, чтобы заключить договор с дьяволом. Путь, ведущий от естественной жизни к абстрактному познанию, может, стало быть, вести в лапы к дьяволу. В развитии мира абстракций Гёте чуял присутствие демонических сил и считал необходимым не поддаваться им. ... Но уже со времен Ньютона естествознание пошло другим путем. С самого начала оно не боялось абстракции, и его успехи в объяснении планетной системы, в практическом применении механики, в конструировании оптических инструментов и во многом другом внешне оправдывали это и вскоре привели к тому, что на предостережения Гёте уже не обращали внимания. Со времен появления великого труда Ньютона “Philosophiae naturalis principia mathematica” и по сей день естествознание развивалось, по сути дела, совершенно однолинейно и последовательно, а воздействие, которое оно оказывало посредством техники, преобразило облик Земли.
... современная наука доставляет знания, правильность которых в целом не может вызывать сомнения, а возникающая на ее основе техника позволяет использовать эти знания для осуществления весьма далеко идущих замыслов. Это, однако, никоим образом не решает вопроса о ценности достигаемого таким образом прогресса. Вопрос этот решается только тем, какими представлениями о ценностях руководствуется человек, полагая себе ту или иную цель. Но эти представления о ценностях не могут исходить от самой науки, во всяком случае пока еще не исходят от нее. Вот почему решающее возражение Гёте против того метода естественных наук, который стал применяться со времен Ньютона, как раз и направлено против свойственного этому методу расхождения понятий “правильность” и “истинность”.
Понятие истины неотделимо для Гёте от понятия ценности. “Unum, Bonum, Verum” (“единое, благое, истинное”) было для него, как и для древних философов, единственно возможным компасом, по которому на протяжении столетий могло ориентироваться человечество в поисках своего пути. Но наука, которая всего лишь правильна, в которой понятие “правильность” отделилось от понятия “истинность”, наука, направление которой уже, стало быть, не определяется божественным порядком, - такая наука оказывается в очень опасном положении: она рискует попасть в лапы дьявола, если снова вспомнить “Фауста”. Потому-то Гёте и не хотел ее признавать. В помраченном мире, который уже не освещается этим центральным светочем, “Unum, Bonum, Verum”, технические успехи ... едва ли могут быть чем-либо, кроме отчаянных попыток сделать ад более удобным местом жительства. Это следует напомнить в особенности тем, кто верит, будто распространение научно-технической цивилизации по всей Земле, вплоть до самых отдаленных ее уголков, может создать существенные предпосылки для наступления “золотого века”.
... рассматривая природу, Гёте неуклонно исходит от человека; при этом именно человек и его непосредственное переживание природы образуют то средоточие, которое связует все явления в осмысленный порядок. ... по убеждению Гёте, для человека в природе зримо проступают черты божественного порядка. ... Такому опыту природы, такому его содержанию должен, полагал Гёте, соответствовать также и научный метод; в этом смысле надо понимать и его поиски прафеноменов как поиски тех установленных Богом структур, которые образуют начало являющегося мира и не просто конструируются рассудком, но непосредственно созерцаются, переживаются, ощущаются. ... Гёте очень ясно ощущал, что основополагающие структуры должны быть такими, чтобы уже нельзя было различить, принадлежат ли они объективно мыслимому миру или человеческой душе, поскольку они образуют единую предпосылку обоих миров» .

Таким образом, обращение В. Я. Проппа к Гете глубоко закономерно. Дело в том, что человеческое познание есть, как подчеркивал Гете, соотнесение окружающего мира с миром человеческим, а потому любая попытка устранить человека из картины мироздания может привести не к “объект(ив)ности”, но лишь к абсурду. Именно чрез человека, являющегося подлинным “средо-точи-ем мироздания”, достигается истинное ведение мира.

Друзья

Христианские картинки