Происхождение человека и рождение языка

Если язык является существенной, сущностной чертой человека, то вопрос о происхождении человека может быть сведен к вопросу о происхождении языка. Многочисленные попытки понять, каким образом произошло образование множества языков, не привели к появлению достаточно убедительной научной теории происхождения языка . Пожалуй, одной из самых глубоких теорий происхождения языка представляется концепция крупнейшего отечественного (палео)антрополога Б. Ф. Поршнева, созданная им еще в советскую эпоху и сегодня развиваемая П. А. Куценковым. Желая доказать, что «человек произошел от обезьяны», Поршнев на деле показал существование принципиальной разницы между человеком и животным. Как пишет П. А. Куценков, «такому убежденному марксисту, каким был Б. Ф. Поршнев, нужная была полная ясность — он жаждал перекрыть пропасть между животным и человеком. Причем сделать это надо было так, чтобы ясен был сам механизм перехода, каждая его ступенька, чтобы не осталось никаких сомнений — не было Творения, не было акта. … Желая перекинуть мост над пропастью, разделяющей дух и тело, Поршнев несколько сузил ее, — но при этом и углубил. Он как будто брал камни для укрепления краев провала с его дна — и сделал его поистине бездонным. … теория Б. Ф. Поршнева … позволяет окончательно порвать с мифом об обезьяночеловеке и совершенно по-новому взглянуть на проблему Творения. Это было не то что признание, но обоснование прерывности» .

«Поршнев - материалист. И в этом отношении он не одинок в кругу антропологов. Однако он едва ли не единственный исследователь-материалист, который учел, усвоил весь тот массив религиозной критики материалистических представлений об антропогенезе, который накопился со времени выхода дарвиновского Происхождения видов, - свидетельствует О. Т. Вите. - Из всех материалистических концепций происхождения человека концепция Поршнева сегодня остается единственной сумевшей устранить все те наивно-упрощенные элементы материалистического подхода к проблеме, на которые уже давно и совершенно обоснованно указывала религиозная критика.

Без всякого преувеличения можно сказать: если на уровне современного знания фактов и существует альтернатива религиозным представлениям об антропогенезе, то это концепция Поршнева. Даже несмотря на то, что вот уже 25 лет с ней профессионально никто не работает . Все остальные концепции такой альтернативой признаны быть не могут» .
Следует подчеркнуть, что с христианской точки зрения эволюция вовсе не противоречит представлению о том, что все сотворено Богом. Сотворение есть именно со-творение, син-ергия Бога и твари.

Как подчеркивает митрополит Антоний Сурожский, библейский Шестоднев, повествование о творении мира не есть просто рассказ о “механизме” процесса создания твари, но есть именно откровение о со-творении, ибо «в этих коротких словах содержится все благовестие о том, что … все вызвано из небытия державным, чудодейственным Божиим словом. Но не словом власти, не словом, которое принуждает нас к нежеланному бытию, а словом любви. Господь, когда творит мир, как бы каждой твари говорит: “Приди и раздели со Мной радость бытия! Приди, потому что ты Мне дорога; приди: вся Моя любовь раскрыта перед тобой, вся Моя любовь тебе предложена и дана …”. Творение - это чудо, когда Бог по Своей любви зовет нас на праздник, на пир взаимной любви. Если бы мы могли себе представить, что случилось в этот момент: как каждая тварь, от самой малой крупинки песка, от самой нежной былинки до человека - самого сложного, что есть на свете, - возникала из небытия и вдруг воспринимала бытие, вдруг познавала: “Я существую! Я есть! И я есть, потому что передо мной - Бог, Который меня возлюбил и меня призвал к взаимной радости, к взаимному празднику любви …”. Какое чудо это должно было быть, когда каждая тварь, возникая из небытия, вдруг оказывалась лицом к лицу с Божественной любовью! И какое чудо, какая радость, какое диво каждой твари взглянуть в Божественную любовь и, оглянувшись, увидеть себя окруженной другими тварями, которые так же Богу дороги и которые в этом девственном, первичном своем совершенстве отвечают на Божию любовь любовью совершенной, ликующей, торжествующей» .

Для библейского сознания характерно понятие полноты времен – рлзсюмбфпт фщн кбйсщн – той качественной перемены, ко устроению – ей т пй кпнпмЯбн – которой движим весь мир (Еф. 1, 10). Время набухает вечностью, стемясь к ее полноте, когда осуществится согласованием способа бытия твари и ее логоса, образа и замысла, окончательное преодоление разделяющих мир оппозиций: тварного и нетварного, ограниченного и неограниченного, описуемого и неописуемого, в том числе - движения и покоя . Нынешняя потребность в движении обусловлена самой тварностью мира: поскольку тварь несамобытна и не имеет цели в самой себе, но, напротив, устремлена к чему-то ей внеположенному, она пребывает в вечном движении. Цель, к которой стремится всякое тварное естество, - это ее логос, божественное воление о сущем. Вся совокупность логосов содержится в Логосе Божием как божественный замысел о мире. Мир есть эволюция (раз-витие) божественных логосов, энергий Творца, заканчивающаяся ре(э)волюцией (с-витием) - обожением твари, достижением того состояния, когда будетъ бгъ всячeская во всэхъ (1 Кор. 15, 28) . Временная эволюция человека и мира по мысли прп. Максима Исповедника состоит в том, что «Бог, сразу образовав, как знает Сам, логосы всего происшедшего и общие сущности сущего, до сих пор еще осуществляет не только сохранение их для бытия, но и созидание, выхождение и устроение содержащихся в них в возможности частей» . Эволюция, таким образом, есть процесс изъ-явления логоса твари, процесс о-логоснения мира. «Закваской» этого процесса «вскисания естества» (см.: Мф. 13, 33; Лк. 13, 21; 1 Кор. 5, 7; Гал. 5, 9) является Церковь – «непрестанно ширящееся и продолжающееся воплощение Господа» , живой образ вечности во времени . Уже в этом эоне Церковь являет себя как грядущий эон Царствия, как со-единившаяся с Богом вселенная. Духовная реальность в Церкви оказывается реальностью исторической, а ее символы - символами динамическими, предваряющими и частично осуществляющими в нынешнем эоне реальности эона грядущего. Внутри себя, в своем таинственном, сокровенном бытии Церковь - Тело Христово - есть стояние - столпъ и оутвержденiе истины (1 Тим. 3, 15), она уже переступила границу времени, она есть День Покоя, Суббота Господня. Внутри Церкви седьмая тысяча лет уже наступила. Мир же, история которого ограничена временем, никогда не выйдет за пределы шестой тысячи лет. В мире Церковь еще совершает свой Исход - движение к Восьмому Дню вечного царства, когда, после Суда, завершится противостояние Церкви и мира. Однако, пока время еще длится, с точки зрения мира, Церковь есть движение - движение к Дню Восьмому, к грядущему обожению, к наполнению тварного бытия нетварными божественными энергиями.
Сама возможность приобщения твари нетварным энергиям обусловлена Воплощением Слова, перихоресисом энергий божественной и человеческой природ во Христе. Полное обожение мира свершится лишь в веке будущем, в грядущем эоне, но частичное обожение начинается уже сейчас, - и в это и состоит движение этого эона к грядущему. Действительно, «движение не было бы движением, если бы обожение не было отчасти доступно уже в процессе движения, т. е. в настоящем эоне ... сам факт того, что в грядущем эоне плоть “уподобится душе” и будет нетленной, предполагает в нынешнем эоне движение тела к этому состоянию» . Уже здесь святые исполняются божественными энергиями по благодати, и по мере своего движения к Богу обретает обожение все человечество и весь космос .

«Церковь принадлежит новому эону, Царству Мессии, - свидетельствует прот. Александр Шмеман, - которое по отношению к миру сему есть Царство будущего века. Поэтому она не от мира сего. Но Церковь пребывает в мире сем, в этом эоне. Во Христе Царство вошло в мир сей и пребывает в нем в Церкви. Для мира сего оно будущее, в Боге вечное и настоящее и будущее. Христиане живут всецело жизнью мира сего, они плоть от плоти и кровь от крови его, и, вместе с тем, их жизнь как новой твари скрыта со Христом в Боге и явится во славе, во второе пришествие Христа, то есть когда завершится дуализм этих двух эонов и кончится “мир сей”. Евхаристия, Трапеза Господня и есть актуализация нового эона в старом, пребывание и явление Царства будущего века в веке сем. Евхаристия есть парусия, присутствие и явление Христа, Который «сегодня, вчера и во веки тот же» (Евр. 13, 18) и участвуя в Его трапезе, христиане приобщаются Его Жизни, Его Царства - то есть новой жизни, нового эона» .

В человеке это движение проявляется в изменении способа бытия (фсурпт э рбсоещт) его природы. Правда, при поверхностном воззрении может показаться, что человек существенно не изменяется на протяжении своей истории. Действительно, сущность человеческая неизменна, однако внимательный взгляд сразу различит знаки происходящих перемен способа бытия этой неизменной сущности. Нагляднее же всего эволюция человека проявляется в изменении характера его логосности, точнее, - в изменении способа о-существления человеком своей логосности, в эволюции языка.

«Из некоторых психофизиологических экспериментов следует, что реакции человека на многие, существенно важные внешние раздражители замедлены по сравнению с аналогичными реакциями животного примерно на 1 сек. Возможно, что причиной этой основополагающей задержки, или паузы является скрытая речевая деятельность. Вспомним в этой связи рассуждения Э.Кассирера о наличии в человеке между системой стимулов и реакций символической системы, которая является причиной разрывов, запаздываний, аналогичные пассажи у Ю.Лотмана в “Культуре и взрыве”, идеи Сеченова о связи торможения и сознания, идеи Павлова о специфике 2-й сигнальной системы, блестящую теорию тормозной доминанты Бориса Поршнева, исследования Фромма о причинах человеческой деструктивности, теорию внутренней речи Выготского и пр.
Если мы примем эту гипотезу как рабочую, то сразу получаем некоторые важные результаты, которые переводят нашу проблематику в область экзистенциальной антропологии.
Гипотеза скрытой языковой деятельности, наличие в нас языковой, символической, знаковой “пленки”, приводит к представлению о нашей позиции в мире как о позиции фундаментально опосредованной, а следовательно - принципиально проблематичной и вопросительной. Язык как бы вынуждает нас останавливаться и осуществлять свой выбор там, где “раньше” это без запинок делал “инстинкт”.
“Непосредственная” же, т.е. доязыковая позиция остается как бы “позади”, “за спиной” человека, хотя и соприсутствует в нем как уровень его “животной” телесности. И это соприсутствие, заметим, носит конститутивный характер для понимания фундаментальной человеческой ситуации, которую мы и называем лингвистической катастрофой.
Изменение онтологической позиции при переходе от "предчеловеческого" состояния (постоянным представителем которого в человеке является его телесность, его младенческий (а может быть, и внутриутробный) досознательный опыт) к собственно человеческому и парадоксальное удержание “нечеловеческого” и “человеческого” вместе - носит фундаментальный характер и представляет собой некую первичную, элементарную человеческую ситуацию. Эта ситуация, в силу своей первичности в принципе неустранима, пока мы говорим о человеке как носителе своего тела и языка, речевого сознания. Эта ситуация является границей, строго очерчивающей поле собственно человеческой проблематики.
В упомянутом секундном просвете, в этой временной “трещине” рождается человеческая историчность. Здесь как бы свернута вся история человека, но свернута не в смысле ее предопределенности, а как некое поле вероятностей, некий набор возможных состояний, среди которых может осуществляться исторический выбор. Но вероятностность истории, это бесконечное поле возможностей есть хоть и неопределенный, но все же неким специфическим образом ограниченный “набор состояний” - и ограничен он именно упомянутой антропологической ситуацией. Человек по своей структуре как бы абсолютно свободен, но эта свобода все же имеет границу. А именно : он не может вернуться в “непосредственность” до-языкового бытия пока к нему применимо понятие “человек”. Вернее, такая возможность ему, конечно, предоставлена, но ее радикальность как раз и очерчивает логический предел человеческой экзистенции: возвращение в “непосредственность” и “тотальность” бытия осуществимо, пожалуйста, но только ценой языковой деятельности. Это означает следующее: так как язык, является глубоко погруженной структурой, он в принципе неуничтожим, хотя способы как явной, так и (в основном) неявной борьбы, с языком, речью и сознанием в человеческой культуре весьма изощренны и разнообразны. Язык неуничтожим, пока человек жив и не болен тяжелыми органическими формами потери речи. Но именно эта неуловимость, неустранимость внутренней речи в последовательном стремлении человека избавится от проблематичности своего существования может привести и приводит вместо уничтожения языка - к уничтожению “человека человеком”, то есть к ничем, кроме описываемой первичной ситуации немотивированному убийству или самоубийству.
Таким образом только смерть, сознательное или неосознаваемое самоубийство, является окончательной и логически предельной формой возможного “возвращения” человека (и человечества) в абсолютную непосредственность и “полноту” бытия. … Эта связь смерти и свободы в человеке - фундаментальна» .

Свт. Феофан Затворник: человек творится из обработанной земли, которая обладает способностью к ответу, потенцией со-работничества. Творение человека происходит как бы в два этапа: сначала создается из "земли" тело, а затем в него вдыхается дух. Что здесь имеется в виду под "землей" — открыто для разных пониманий. Здесь важно поставить вопрос: а какова была степень собственной организации, структурированности этой "земли". Ведь "землей" называет Писание и весьма не примитивное тело человека. Поэтому вполне дозволительно понимать, что сначала была взята некая "телесность" как исходный материал, затем первым антропосозидающим действием она была приведена в "человекообразное состояние", а лишь потом ей дана была Жизнь, собственно человеческая.
Святитель Феофан Затворник, поясняя этот библейский текст, задается вопросом: а что из себя представляла та "земля": «Это тело что было? Глиняная тетерька или живое тело? Оно было живое тело — было животное в образе человека с душою животною. Потом Бог вдунул в него Дух Свой» . Это предположение свт. Феофана получает дополнительную весомость, если вспомнить, что земля, из которой создан Адам, достаточно специфична. Еврейский текст говорит не одикой степной земле, стихийно приносящей плод (sadeh), и не просто о всей земной поверхности (eres), но об adamah -обработанной земле. Значит, Творец создает человека из прежде уже преобразованного, возделанного Им материала.
Это утверждение родства человека с миром животной жизни не только не противоречит Библии, не только позволяет снять ненужные конфронтации богословия с наукой, но и помогает поставить на место претензии "научного редукционизма". Да, человек родствен животным. Но это — не весь человек. И уж совсем это не может быть аргументом в пользу автоматически случайного развития.
Р убежом, отделяющим человека от животного является речь, которую Б. Ф. Поршнев считал ключевым звеном человеческой психики. Язык – естественен, как сам этот мир, но, в то же время, он не-от-мирен: сама человеческая “телесность” свидетельствует о ино-природности – т. е. в буквальном смысле слова сверхъестественности – д(у/ы)ха языка: язык все время отторгает человека от его земного, телесного естества, пре-одолевает его. Занимаясь анализом нейрофизиологических предпосылок становления речи у ближайших предков человека, Б. Ф. Поршнев на основании данных И. П. Павлова пришел к выводу, что вторая сигнальная система оказывает непрестанную отрицательную индукцию на первую. «Человеческие слова способны опрокинуть то, что выработала “первая сигнальная система”,— созданные высшей нервной деятельностью условнорефлекторные связи и даже врожденные, наследственные безусловные рефлексы. Она, как буря, может врываться в, казалось бы, надежные физиологические функции организма. Она может их смести, превратить в противоположные, разметать и перетасовать по-новому. Этот самый могучий раздражитель в известном смысле противостоит всем остальным. Нет такого биологического инстинкта в человеке, нет такого первосигнального рефлекса, который не мог бы быть преобразован, отменен, замещен обратным через посредство второй сигнальной системы — речи», - отмечал он . Именно язык, логос управляет всей целостностью человеческого существа: «мы влагаем удила в рот коням, чтобы они повиновались нам, и управляем всем телом их. Вот, и корабли, как ни велики они и как ни сильными ветрами носятся, небольшим рулем направляются, куда хочет кормчий; так и язык - небольшой член, но много делает» (Иак. 3, 3-5).
Основываясь на исследованиях выдающихся психологов, работы которых заложили фундамент современной психологии - А. Валлона, Л. С. Выготского, Ж. Пиаже, - Поршнев показал, что речь и мышление не существуют друг без друга; именно речь является основой всех специфически человеческих психических способностей: понятийного мышления, свободной воли, способности к выборочному запоминанию. Б. Ф. Поршнев подчеркивал, что «речь определяет психические процессы далеко не только там, где она прямо и непосредственно наблюдается. Р ечь уходит внутрь, в самые глубины человека. … Исследования внутренней и интериоризованной речи … позволяет видеть в речевом общении гораздо более универсальную основу человеческой психики, чем казалось прежним поколениям психологов», - отмечал Поршнев. При этом человеческая речь не является простым “продуктом развития” коммуникативных систем животных: « … нет прямой лесенки от звуков и криков, издаваемых животным или ребенком в доречевой период жизни, к речи, от навыков и смышленых действий даже самых высших животных - к человеческой мысли, - подчеркивал он. - … вторжение в высшую нервную деятельность специфических систем человеческого общения не есть ни пристройка, ни надстройка к прежнему. Это переворот» .

«Р ассмотрение физиологического субстрата произвольного внимания, воли, восприятия и памяти человека приводит к заключению о глубокой внутренней общности ряда нервных механизмов, лежащих в основе этих психических явлений, - свидетельствует Н. И. Чуприкова. - С другой стороны, анализ образования условных рефлексов у человека, механизм двигательных реакций, особенности ЭЭГ и характеристики чувствительности анализаторных систем показывают, что решительно все стороны мозговой деятельности человека пронизаны вмешательством второсигнальных управляющих импульсов. Создается впечатление, что те явления, которые в психологии называют произвольным вниманием, избирательным и сознательным восприятием, волей или памятью, в действительности не есть какие-то особые раздельные явления или процессы, но скорее разные стороны или разные аспекты одного и того же процесса второсигнальной регуляции поведения» .

С точки зрения христианской традиции язык – это дар Божий; речь при-суща лишь человеку. «Патристика с самого начала категорически отвергла античную … традицию, рассматривающую происхождение и развитие языка человека как естественный эволюционный процесс, - подчеркивает Ю. М. Эдельштейн, - сближавшую человеческий язык с системами коммуникации животных, считавшую их принципиально сопоставимыми» .

«Человеческие знаковые системы уже на беглый взгляд отличаются рядом черт от тех знаков, которые животным и людям природа отнюдь не подает, - нет, которые они сами собирают в ней, - подчеркивал Б. Ф. Поршнев. - … В них бросаются в глаза, например, следующие особенности. Во-первых, человеческие знаки в самом принципе заменимы. Они не принадлежат обозначаемому как его объективный признак. … Во-вторых, знаковую роль играют не только сами знаки, но и их нарочитое торможение — выразительное отсутствие» . Если же иногда и можно встретить высказывания, приписывающие животным наличие своего собственного “языка”, то это не более чем метафора. Один из крупнейших приматологов Л. А Фирсов подчеркивал, что «обезьяна, издающая тот или иной звуковой сигнал в определенной ситуации, не может не делать этого, таковы физиологические закономерности коммуникативной системы как одного из биологических механизмов стадных форм поведения приматов и, вероятно, других животных» . «Испуганный гусак, видящий опасность и криком поднимающий всю стаю, не столько сообщает ей о том, что он видел, а скорее заражает ее своим испугом» - настаивал Л. С. Выготский .

Поршнев обратил внимание на то, что у языка есть две главные функции - обозначение и предписание. Вторая из этих функций – предписывающая, повелевающая – в каком-то смысле предшествует первой: она и исторически возникает раньше, и представляет собою своего рода фундамент, на котором надстраивается первая - означивающая. Само же предписание начинается со своего отрицания - с запрета. «Словесный (речевой) сигнал всегда выполняет не только положительную, но и отрицательную работу: он нечто запрещает, - отмечал Б. Ф. Поршнев. - И можно думать, что эта его запретительная, или интердиктивная, функция является особенно древней. Она осуществляется в трех направлениях.
1. Название, слово в том смысле “заменяет предмет”, что оно и отменяет непосредственно вызываемые этим предметом рефлексы. Слово запрещает прямые действия с предметом, манипулирование им, даже прикосновение к нему, заменяемые жестом указания на расстоянии, и лишь затем как бы разрешает или предписывает некоторые ограниченные и осмысленные действия. Таким образом, на пути “от действия к мысли” (А. Валлон) находится такая фаза, когда слово отменяет или запрещает действие. Эта фаза улавливается при изучении процессов речеобразования в раннем детском возрасте, а также при некоторых болезненных нарушениях психических функций взрослого человека, обнажающих эволюционно древние пласты нашей “второй сигнальной системы”. …
2. В разговоре, во всяком речевом общении действует неуловимое, на первый взгляд, запрещение повторять вопрос или слова собеседника. Между тем, как показывают психологические и физиологические исследования, позыв к такой реакции на чужие слова очень силен. Точнейшие измерения скорости разных речевых реакций показали, что именно повторение чужих слов является самой быстрой реакцией, легче всего прокладывающей дорогу в нервных тканях мозга. Это с несомненностью говорит о том, что она — особенно древняя. Она играет очень большую роль при формировании речи у ребенка, ибо, если бы он сначала попросту не подражал произносимым взрослыми словам, он никогда не мог бы научиться говорить. При истериях и других неврозах, а также при местных нарушениях в лобных долях головного мозга наблюдается симптом, называемый эхолалией: на команду или вопрос больной отвечает точным повторением, но не исполнением или осмысленным ответом. Эти словесные реакции речеподражательного, эхолалического типа представляют картину отщепления речи как инструмента общения от смысловой информации. … Можно полагать, что на очень древних ступенях человеческой эволюции он выполнял биологическую защитную роль: … такая реакция - своего рода самозащитный отказ подчиняться приказыванию или командованию. Физиологически он опирается на удивительную способность нервной системы к имитации, подражанию действиям чужого организма. Ныне в человеческом общении на этот отказ наложено обратное запрещение: нельзя просто передразнивать чужую речь, ибо это уводит общение людей за сферу смысловых или осмысленных отношений.
3. Каждое произнесенное, написанное или подуманное слово тем самым запрещает или «оттормаживает» великое множество других слов. Можно сказать, что … отвергая все другие слова, слово срастается со своим единственным и точным смыслом» .

«Все три указанных направления запретительной, негативной работы слов заставляют и в более широком смысле вспомнить о социально-психологической оппозиции “мы и они”, - продолжает Б. Ф. Поршнев. - Своей смысловой положительной стороной слово обращено к миру вещей. Но вот эта его отрицательная, не видимая на первый взгляд, но очень глубоко коренящаяся сторона принадлежит миру человеческих отношений и, в частности, негативных отношений. … негативностью характеризуются отношения со всяческими “они”, — хотя диапазон негативности и огромен — от войны и вражды до простого соревнования» .

В поисках физиологического фундамента происхождения языка Б. Ф. Поршнев выделиил три характерные для животного мира тенденции, которые, по его предположению, оказались предпосылками формирования речи у человека: имитативность, неадекватные рефлексы и стадность. Поршнев предположил, что поскольку три вышеперечисленные тенденции своего максимального развития достигают у высших приматов, у палеоантропов и архантропов их развитие было еще бульшим.
Прежде всего, - отмечал он, - по мере усложнения живой материи отмечается нарастание имитативности. Б. Ф. Поршнев предположил, что у непосредственных предков человека эта тенденция достигла своего максимума. Свидетельством тому является поразительное однообразие многочисленных каменных орудий, принадлежащих эпохе нижнего и среднего палеолита.

Б.Ф. Поршнев полагал, что в основе изготовления каменных орудий даже у высших гоминид лежал не «план», но имитативный рефлекс: «“Орудия” нижнего и среднего палеолита среди одной популяции своей стереотипностью в масштабах не только поколения, но сотен и тысяч поколений говорят о полной автоматизированности действий при их изготовлении. Отдельные экземпляры каждого типа варьируются по ходу изготовления в зависимости от изломов, получившихся на камне, но не более чем варьируется комплекс наших движений при осуществлении ходьбы, бега, прыганья в зависимости от малейших различий грунта, посредством механизма обратной коррекции, — как показано Н. А. Бернштейном в исследовании о построении движений. Изготовление того или иного набора этих палеолитических камней было продуктом автоматической имитации соответствующих комплексов движений, протекавшей внутри той или иной популяции. Медленные спонтанные сдвиги в этой предчеловеческой технике вполне укладываются в рамки наблюдений современной экологии и этологии над животными» . Следует отметить, что еще в 1935 г. П.Я. Гальперин в кандидатской диссертации «Психологические различия орудий человека и вспомогательных средств у животных и его значение» показал принципиальные отличия ручных операций с орудиями у животных от орудийных операций у человека. Эта работа была прочно забыта и только недавно снова была опубликована . Крайне интересное объяснение «орудийной деятельности» и животных, и высших гоминид, и, возможно, кроманьонцев предложил Л.С. Выготский. Еще в 1930 г. (!) он пришел к выводу, что оперирование орудиями у высших обезьян объясняется явлениями эйдетизма и происходит не на уровне представлений, но только в сенсорном поле, т.е. является сугубо оптическим разрешением задачи: «оптическая связь, устанавливаемая между двумя предметами, является истинной основой всех ‘разумных’ действий шимпанзе. […] все действия животных происходят под прямым воздействием и руководством оптического поля … решения наступают не слепо, а в зависимости от оптической структуры поля» . По сути дела, Л.С. Выготский раскрыл глубинную психофизиологическую основу той самой имитации, о которой говорил Б.Ф. Поршнев.

Другая подмеченная Б. Ф. Поршневым тенденция — реактивность — но реактивность избирательная — способность тормозить все мешающие в данный момент реакции.

«На рецепторные поля организма, на его рецепторы внешней среды (экстерорецепторы) и своей собственной внутренней среды (интерорецепторы, а также рецепторы собственных движений - проприорецепторы) воздействует в каждый данный момент великое множество разных раздражающих агентов. Ведь среда постоянно меняется то медленно, то быстро, мало того, бодрствующий организм сам ускоряет и разнообразит смену принимаемых раздражений своей неугомонной активностью, движениями, “подставляясь” под новые и новые агенты. Физиолог должен примирить это с тем фактом, что в каждый момент наблюдается в общем один какой-то ответ, одна деятельность или даже одно движение, а не великое множество условных и безусловных рефлексов по числу атакующих раздражении. Р ефлексы бы сталкивались между собой и в полном смысле взорвали бы организм в первый же миг его существования» , - писал Б. Ф. Поршнев. - «Следовательно, половина дела или даже наибольшая половина - торможение. … торможение … поглощает подавляющую массу рабочей энергии организма» .

Таким образом, - резюмирует Б. Ф. Поршнев, - « ... эволюция живой природы — выработка все более совершенных средств не реагировать, следовательно, тормозить … реактивность. Это дает реакции возрастающую прицельность в единственном остающемся направлении. Совершенствование живого — это совершенствование реакций торможения» . Само же торможение есть активный процесс: «всякому возбужденному центру … , доминантному в данный момент в сфере возбуждения, сопряженно соответствует какой-то другой, в этот же момент пребывающий в состоянии торможения. Иначе говоря, с осуществляющимся в данный момент поведенческим актом соотнесен другой поведенческий акт, который преимущественно и заторможен».

«Чтобы осуществилось какое-либо действие, надо, чтобы все остальные мыслимые действия в тот момент были заторможены. А для этого надо, чтобы подвергся срочному возбуждению и перевозбуждению какой-либо второй центр, истинно доминантный по отношению ко всем мыслимым действиям, кроме одного. Это и есть чисто функциональный антагонизм. Мало того, это и есть антагонизм возбуждения и торможения в его наиболее развитой форме, по крайней мере у животных.
Что же такое торможение? … торможение … это -- активный процесс, неразрывно связанный с возбуждением» .

Множество этих заторможенных актов составляют своего рода депо неадекватных рефлексов. «Главный вывод, который должен быть сделан из наблюдений о возрастании в филогении высших животных качественного и количественного многообразия неадекватных рефлексов: раз они достигают максимума у высших приматов, надлежит полагать, что предковая форма человека в лице семейства троглодитид, и особенно его высшей степени, троглодитов, обладала еще более обильным депо неадекватных рефлексов» . Р ефлексы эти, патологические для животных, у человека становияся фундаментом его высшей нервной деятельности.

«По сути, - отмечает П. А. Куценков, - это чистейшая телеология, поскольку слово сказано: в животном мире тормозная доминанта, по меньшей мере, бессмысленна. Смысл и значение она получает только с учетом цели, — грядущего человека» .

Третья тенденция, отмеченная Б. Ф. Поршневым, – стадность. Он предположил, что предки человека собирались огромными стадами там, где было изобилие пищи. И в местах скопления громадного числа особей доминирование вожака в сочетании с повышенной имитативностью могло стать гибельным, угрожая самому существованию вида.

Данный поршневский тезис нуждается в корректировке. Как стало понятно сравнительно недавно, - отмечает П. А. Куценков, - человеческие особи жили достаточно малыми группами (по крайней мере в эпоху верхнего палеолита), так что доминирование вожака, даже в сочетании с повышенной имитативностью, уже не могло угрожать существованию вида.

По мнению Б. Ф Поршнева в стаде должен был возникнуть механизм, препятствующий неограниченной власти вожака, «срывающий» его повелевающие реакции. Поршнев назвал это явление «интердикцией».

«Механизм “доминирования”, полезный в стае, становится вредным и жизненно опасным в больших скоплениях; и его парирует интердикция, - писал он. - Какой-то главарь, пытающийся дать команду, вдруг принужден прервать ее: члены стада срывают этот акт тем, что в решающий момент дистантно вызывают у него, скажем, почесывание в затылке, или зевание, или засыпание, или еще какую-либо реакцию, которую в нем неодолимо провоцирует (как инверсию тормозной доминанты) закон имитации» .
«Интердикция и составляет высшую форму торможения в деятельности центральной нервной системы позвоночных. Характерно, что интердикция никак не связана с обычным физиологическим механизмом положительного или отрицательного подкрепления. Эта специфическая форма торможения образует фундамент, на основе которого возможен переход от первой сигнальной системы (безусловные и условные рефлексы) ко второй - к человеческой речи. Однако сама по себе интердикция еще не принадлежит ко второй сигнальной системе» .

Постепенно интердикция из способа защиты преобразуется в орудие нападения: она не просто не дает командовать, но сама переходит в наступление и позволяет отдавать команды.

« … плод дальнейшей эволюции -- наступательная интердикция. Теперь уже нашему герою не просто не дают командовать, но командуют: “отдай”, “нельзя”, “не трогай” (разумеется, если перевести физиологические категории на человеческий язык, хотя до него от этого уровня еще далеко). Это совсем не те запреты (или повеления), с которыми подобные ему некогда обращались к членам стаи-семьи: эти запреты не опираются ни на какие, даже самые отставленные и условные, подкрепления. Они абсолютно “запирают” действие, так как являются инверсией его тормозной доминанты, вызываемой к активному выражению безотказной силой имитации» .

В снятом виде интердикция и ныне присутствует во всяком человеческом высказывании как след той первичной коммуникативной ситуации, в которой зарождалось специфически речевое общение. «Первый и коренной акт - торможение, - подчеркивает Б. Ф. Поршнев. - … Эта фаза отмены, пусть через более сложную трансмиссию, имеет универсальный характер, обнаруживаясь на самом дне человеческих систем коммуникации. Назовем ее интердикцией, запретом. Лишь второй фазой инфлюации человека на человека является собственно прескрипция: делай то-то, так-то. Это - внушение, суггестия . Сопротивление в первой и второй фазе имеет существенно разную природу, что опять-таки можно разглядеть и на примере этих дефективных детей. А именно в первой фазе противится сама сырая материя: торможение означает, что есть что тормозить, эта первичная субстанция инертна, она, так сказать, топорщится и упирается. Совсем иное дело, когда та же субстанция возрождается в новой роли как противовес новому навыку (недостаточно закрепленному). Она - негативизм, она - оппозиция, контрсуггестия.
Итак, мы можем обобщить: второсигнальное взаимодействие людей складывается из двух главных уровней - инфлюативного и информативного, причем первый в свою очередь делится на первичную фазу - интердиктивную и вторичную - суггестивную. Эту последнюю фазу можно познавать главным образом посредством изучения “тени”, неразлучного спутника суггестии – контрсуггестии» .
Б. Ф. Поршнев предположил, что на каком-то этапе дивергенции видов вид-предок разделился на два “под-вида”: палеоантропов и неоантропов, асуггестивную гиперсуггестивную части популяции, тех, кто внушал, и тех, кому внушали. Причем именно гиперсуггестивная, наиболее внушаемая, а потому оказавшаяся в наиболее неблапгоприятных условиях часть популяции, – «высоколобые» – стала основой нового вида – вида homo sapiens. Вынужденные подчиняться исходящим от других, менее внушаемых особей, приказам, тормозящим естественные жизненные («животные») потребности, гиперсуггестивные особи стремились уйти от навязанных ими форм взаимодействия. Первой фазой такого размежевания стало внешнее, территориальное распространение на расстояния, исключавшие возможность внешнего принуждающего воздействия. Когда вся поверхность земли оказалась заселена – а произошло это в кратчайший, по историческим меркам, период, - неоантропы стали осваивать новую форму защиты от принуждающего суггестивного воздействия слова, которую Поршнев назвал «контрсуггестией». Вместо того, чтобы выполнять требуемое действия, внушаемый отказывается понимать приказ. Это непонимание, начинаясь с поверхностного фонологического уровня, постепенно, по мере совершенствования суггестивных принуждающих способов воздействия, опускается на более глубокие уровни – лексический и синтаксический. Наконец, непонимание начинает пролегать на самом глубоком уровне – уровне логическом, когда слушающий формулирует ответ говорящему . Именно так, по Поршневу, возникает мышление, с биологической точки зрения совершенно “бесполезное”.

«Целая цепь ученых от Уоллеса до Валлона доказывала и доказала, что человеческое мышление не является линейно нарастающим от животных предков полезным свойством; напротив, оно и в антропогенезе, и в онтогенезе у ребенка сначала вредно для каждого индивидуального организма, делает его беспомощнее по сравнению с животным; лишь дальнейшее его преобразование понемногу возвращает ему прямую индивидуальную полезность. Но как же, если исключить всякую мистику, объяснить это "неполезное" свойство? Ведь естественный отбор не сохраняет вредных признаков, а нейтральным признаком данное свойство не назовешь. Возможно лишь одно объяснение: значит, оно сначала было полезно не данному организму, а другому, не данному виду (подвиду, разновидности), а другому. Следовательно, надо изучить, во-первых, кому и почему это свойство у других было полезно, во-вторых, как они, заинтересованные, это свойство других закрепляли, удерживали, навязывали.
Мы не можем … восстановить точную схему дивергенции троглодитид и гоминид, начавшуюся еще в мире поздних палеоантропов н завершившуюся лишь где-то при переходе от ископаемых неоантропов к современным. Мы можем лишь совершенно предположительно допустить, что поздние мустьерцы, в высочайшей мере освоив сигнальную интердикцию в отношении зверей и птиц, наконец, возымели тенденцию все более распространять ее и на себе подобных. Эта тенденция в пределе вела бы к полному превращению одних в кормильцев, других в кормимых. Но с другой стороны, она активизировала и нейрофизиологический механизм противодействия: асуггестивность, неконтактность» .

Вся человеческая культура выросла, по Поршневу, из дивергенции палеоантропов и неоантропов. Понимание этого факта, - говорил он, - «можно сравнить с революцией в физике, развернувшейся в первой половине XX в. Р оль, аналогичную “атомному ядру”, здесь сыграет начало человеческой истории. … недолгие тысяч восемь лет человеческой истории по сравнению с масштабами биологической эволюции можно приравнять к цепной реакции взрыва. История людей - взрыв. В ходе ее сменилось всего несколько сот поколений.

Как подчеркивает П. А Куценков, «традиционный подход к верхнему палеолиту, как к начальной эпохе существования человека современного вида со всеми присущими только человеку качествами, и, следовательно, как первому периоду человеческой истории, надо пересматривать. … Дело в том, что темпы “прогресса” палеолитического человечества равно несопоставимы ни с темпами истории, ни с темпами филогении» . Действительно, средний срок существования биологического вида порядка 50-60 тысяч поколений ( H 1,5-2 миллиона лет, 1 поколение H 30 лет). Продолжительность верхнего палеолита (если считать таковой время существования вида Homo sapiens sapiens до начала мезолита) составляет порядка 100 000 лет. На этот период приходится примерно 3 000 поколений, за время жизни которы практически не происходит сколь-нибудь значимых перемен, за исключением изменений, типа перехода от ориньякских каменных орудий к мадленским. Можно ли существо, чья культура практически не эволюционировал на протяжении 100 000 лет (в то время, как само оно продолжало меняться физически), считать человеком в полном смысле слова? – вслед за Поршневым вопрошает Куценков. – Р азумеется, нет! По-существу, верхний палеолит занимает промежуточное положение между филогенией и историей. И вдруг – в мезолите – происходит резкий скачок, не просто ускорение истории, но настоящий взрыв! «От начала мезолита до появления первых земледельческих культур сменилось не более 150 поколений. Еще около 100 поколений потребовалось для создания первых государств. … Чтобы яснее были видны масштабы, с которыми мы имеем дело, напомним, что со времени возникновения единого государства в Египте (около 3200 г. до н. э.) и до наших дней сменилось всего лишь 173 поколения. В такой перспективе Александр Македонский становится чуть ли не нашим современником» (отметим, что счет поколениями или родами является традиционным для библейского миросозерцания: см. напр. Мф. 1, 1-17). За 12 000 лет уже специфически человеческой истории (не имеющей никакого отношения к филогении) сменилось лишь 400 поколений. «За это время, - подводит итог П. А. Куценков, - человек прошел путь от микролитической индустрии до персонального компьютера: он освоил земледелие и скотоводство, добычу и обработку металлов, научился делать машины и многое другое» .

Толчком к взрыву, очевидно, послужила бурная дивергенция двух видов -- палеоантропов (троглодитов) и неоантропов, стремительно отодвигавшихся друг от друга на таксономическую дистанцию подвидов, видов, родов, семейств, наконец, на дистанцию двух различных форм движения материи - биологической и социальной.
Именно природа этой дивергенции и есть “атомное ядро”, тайну которого надлежит открыть. … она … имела нечто отличающее ее от всякой другой дивергенции в живой природе. … главный вывод, который мы должны извлечь из стремительности дивергенции … , состоит в том, что перед нами продукт действия какого-то особого механизма отбора» .
Этот особый механизм – та сила, что заключена в слове, ставшем специфическим признаком нового творения – человека разумного a человека словесного, является двигателем человеческой истории, приводящем к ее непрестанному ускорению. Поистине слово обладает удивительной, не с чем не сравнимой суггестивной силой воздействия на человека.
Сегодня у нас существуют хорошо отработанные механизмы защиты от суггестии, а потому суггестивная составляющая речи для нас малозаметна. Мы можем подвергнуть сомнению услышаное, можем задать вопрос, можем опротестовать сказанное, наконец, можем отказаться подчиниться – все это контр-суггестивные способы защиты от суггестивной, принуждающей компоненты всякого внешнего высказывания. Здоровый взрослый человек обладает повышенной внушаемостью лишь в особых случаях: в толпе, при гипнотическом внушении. Большинство психических заболеваний связаны именно с нарушением контрсуггестивных механизмов: больной оказывается либо сверхвнушаем, либо напротив, некоммуникабелен. По мнению Б. Ф. Поршнева, такие патологические случаи демонстрируют частичную рекапитуляцию предковых форм палеоантропов и неоантропов. Вся же человеческая история по Поршневу есть история борьбы разнообразных форм суггестии и контрсуггестии.
Простейшая и исторически первая форма контрсуггестии - стремление уклониться от слышания и видения того, кто форсирует суггестию в межиндивидуальном общении. Это-то стремление, по всей вероятности, и было тем движущим фактором, который заставил человека с непостижимой быстротой, - всего за каких-нибудь несколько десятков тысяч лет, - расселиться практически по всей поверхности земли. «По сравнению с темпами расселения любого другого животного вида на земле эта дисперсия человечества по своей быстроте может быть уподоблена взрыву, буре, - подчеркивает Б. Ф. Поршнев. - Сила ее была так велика, что за этот, с биологической точки зрения кратчайший, миг люди преодолели такие расстояния, такие экологические перепады, такие водные и прочие препятствия, каких ни один животный вид вообще никогда не мог преодолеть» . «Людей раскидало нечто специфически человеческое, - продолжает он. - Невозможно свести этот акт к тому, что людям не доставало кормовой базы на прежних местах: ведь другие виды животных остались и питаются на своих древних ареалах нередко и до наших дней - корма хватает. Нельзя сказать, что люди расселялись из худших географических условий в лучшие, - факты показывают, что имело место и противоположное. Им не стало “тесно” в хозяйственном смысле, ибо общая численность человечества в ту пору (в каменном веке) была невелика. Им, скорее, стало тесно в смысле появления и развития бремени межиндивидуального давления» . Именно потребность сохранить свободу, желание уйти, удалиться от суггестивного принуждения и привела к расселению человечества, к рассеянию народов (слав. zзыковъ) и разделению языков (слав. языковъ).

«По темпам освоения ойкумены палеолитическое человечество равно далеко и от животных, и от своих отдаленных потомков, - отмечает П. А. Куценков. - Homo sapiens sapiens появился в Центральной Африке не ранее 150 и не позднее 100 тысяч лет назад. Около 60 тысяч лет назад он оказался в Австралии, тогда же или несколько позже преодолел Берингов пролив. Около 40 тысяч лет назад его несомненные следы обнаруживаются в ледниковой Европе. В масштабах биологической эволюции расселение человечества происходит невиданно быстро; это сверхвзрыв. Но для истории это был слишком медленный процесс» .

И действительно, за невиданно короткий срок - на протяжении эпохи верхнего палеолита - Homo sapiens sapiens расселился практически по всей поверхности Земли. Это время стало временем начального от-мечевания и раз-мечивания ойкумены. Оставляя на камне отпечаток своей руки или пиктографические “знаки” палеолетические существа метили “свою” территорию совершенно так же, как “метит” ее любое животное. В какой-то момент концентрация этих существ – и концентрация отметин – стала столь велика, что они стали “сталкиваться” между собой. Постепенно отметины стали не просто размечать пространство, но и превращаться в знаки, обозначая в пространстве самого человека и тем самым организуя его. Солкновения же разных общностей похожих друг на друга существ порождали отношения “мы-они”: все те, кто не “мы” – “они”, то есть не вполне люди. Возникла ситуация, подобная той, что уже была при “отшнуровывании” неоантропов от палеоантропов. При этом, естественно, “свое” получает эмоционально положительный знак, а “чужое” – отрицательный, причем гораздо более эмоционально заряженный, нежели знак положительный.

Именно поэтому, - отмечал Поршнев, - всевозможные этические своды несравнимо подробнее и ярче разработаны разработаны в части отрицательной, нежели в части положительной. “Хорошо” - это лишь, что не “плохо”. Вообще, - подчеркивал он, - «деление ощущений, чувств, эмоций людей на положительные и отрицательные определяется не физиологией животных и человека, где нет причин выискивать делимость всех процессов только на две противоположные группы, а закономерностями социальными, в частности социально-психологическими. В нравственных чувствах, в эстетических чувствах, по-видимому, самым древним слоем является отрицательная оценка чего-либо. В наших книгах по теории эстетики и этики недостает разработки вопроса о том, что именно в разные моменты исторического развития являлось дурным вкусом, дурным нравом. Ведь критерий красивого, как и критерий морального, всегда невидимо содержит порицание и отрицание безвкусного, некрасивого, аморального. Второе не является негативным понятием, оно сплошь и рядом даже более определенно, чем первое: грязь, уродство, пролитие крови. Это то, что отождествляется с “чужими”, с “они”. Путем отрицания “их” формируется “наше”. Ненависть и любовь отражают все ту же двойственность “чужого” и “своего”. Впрочем, эти чувства следует, по-видимому, связать с посредствующей, производной категорией: “ты” (или “вы”). Но все же эти чувства сформировались на гораздо более древней ступени становления человека, чем аппарат логического мышления с помощью общих понятий» .

Необходимым условием формы суггестии является доверие к внушающему. Абсолютное доверие тождественно полной внушаемости. Предписание другого человека воспринимается в этом случае как собственное побуждение. «Суггестия, - поясняет Поршнев, - в чистом виде тождественна полному доверию к внушаемому содержанию, в первую очередь к внушаемому действию. Это полное доверие в свою очередь тождественно принадлежности обоих участников данного акта или отношения к одному “мы”, т. е. к чистой и полной социально-психической общности, не осложненной пересечением с другими общностями, а конструируемой лишь оппозицией по отношению к “они”. Поскольку речь идет о тождестве, закономерна и обратная формулировка: психическая общность (“мы”) в ее предельном чистом случае это есть поле суггестии, или абсолютной веры. Отсюда еще одно тождество: полная суггестия, полное доверие, полное “мы” тождественны внелогичности (принципиальной неверифицируемости)» . Потребность же в защите от суггестии, в создании таких препон, отделяющих “наше” от “не-нашего”, авторитетное от не-авторитетного, вызвала стремительное усложнение знаковой регуляции поведения - становление системы языка. Первые слова обозначали принадлежность к данному коллективу - “мы”, “наше” в противоположность “не-мы”, “не-наше”. Причем познавательный момент был неразрывно связан в них с эмоционально-оценочным: "наше" означало "хорошее", "безопасное", "правильное" и т.п., "не-наше" - "дурное", "враждебное", "неправильное" и т.п. Так что противопоставление "мы" и "не-мы" было одновременно первой социальной классификацией и первой лексико-семантической оппозицией.

Что касается тех “индивидуумов”, из которых состояли верхнепалеолитические группы, то они еще не были “личностями” в современном смысле слова; в каком-то смысле “личностью” была вся группа целиком. В эпоху мезолита, когда, собственно, начинается уже специфически человеческая история, каждый отдельный индивидуум начинает “пре-образовываться” в личность. «Вспомним: чем архаичнее общество, тем больше “стерта” в нем человеческая личность, тем больше отдельный человек уподобляется органу тела единого организма, - замечает П. А. Куценков. - Поэтому вполне правомерно предположение, что, по мере углубления в историю, эта тенденция нарастала. А это значит, что, в известном смысле, группа действовала, как отдельный человек. Она-то и была “личностью”. … Строго говоря, только с переходом к воспроизводящему хозяйству человек становится человеком в полном смысле слова» . При этом произошло превращение внешней речи во внутреннюю, которое Л. С. Выготский называл «интериоризацией». Непонимание начинает пролегать на уровнях более глубоких: лексическом, синтаксическом, и, наконец, логическом, когда слушающий формулирует ответ говорящему, вместо того, чтобы реагировать выполнением требуемого действия или возникновением стереотипов поведения, которые сами побудят к определенным действиям. Таким образом, «речь стала умом, по крайней мере в зачатке» . “Поверхностный”, формально-логический слой языка стал той зашитой, которая, аналитически расчленяя предложение и формируя реплику, предохраняет человека от сторонних внушений, мешая им проникнуть вглубь человеческого естества. Формируется мышление - результат развития контрсуггестии.
«Обращает на себя внимание и еще одно обстоятельство, - подчеркивает П. А. Куценков, - в Писании рождение этноса и осознание единого Творца совпадают во времени с появлением письма, которым запечатлены десять заповедей. Несомненно, что это совпадение не случайно: оно знаменует качественно новое состояние в эволюции мышления, а именно, возможность оперировать отвлеченными понятиями. Причем, ключевым компонентом тут является именно письмо, способность обозначить условным знаком, в принципе, любую вещь или понятие» .

Дарование Закона – про-образ Пятидесятницы; если на Синае закон надписуется на каменных скрижалях, полагаемых в Ковчеге Завета и символизирующих собою незыблемость “ограды закона”, то в Пятидесятницу Новый – скорее даже Небывалый! – кбйнпзавесу, то есть плоть Свою» (Евр. 10.19) . Только во Христе человек становится «уже не чужим и не пришельцем, но … своим Богу» (Еф. 2, 19).
Перед Вознесением Господь, собрав учеников Своих, сказал им, что «Иоанн крестил водою, а вы, через несколько дней после сего, будете крещены Духом Святым» (Дн. 1, 5). Эти слова исполняются в праздник Пятидесятницы, в день обретения со-гласия с Богом и с прочими человеками. Вот как описывается это событие в книге Деяний Апостольских: «При наступлении дня Пятидесятницы все они были единодушно вместе. И внезапно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра, и наполнил весь дом, где они находились. И явились им разделяющиеся языки, как бы огненные, и почили по одному на каждом из них. И исполнились все Духа Святаго, и начали говорить на иных языках, как Дух давал им провещевать. … народ … пришел в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием» (Дн. 2, 1-6; ср.: Мф. 3, 11; Лк. 3, 16, где крещение Духом ассоциируется с огнем; ср. также 1 Енох 14, 9-10). Апостолы не просто говорят на разных языках, но каждый из слушающих их слышит свой. По свидетельству апостола Петра, Пятидесятница стала исполнением слов пророка Иоиля: «И будет в последние дни, говорит Бог, излию от Духа Моего на всякую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши и дочери ваши; и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут. И на рабов Моих и на рабынь Моих в те дни излию от Духа Моего, и будут пророчествовать» (Дн. 2, 17-18) . Кондак праздника, раскрывая богословский смысл события, свидетельствует, что пятидесятница типологически обратна вавилонскому столпотворению: егда снизшедъ языки слия, разделяше iазыки вышнiй: егда же огненныя языки раздаяше, въ соединение вся призва ... . Славянский текст, используя омонимы языкъ (греч. глщууб - “язык” как анат. орган, “наречие”, “слова”) и iазыкъ (греч. Э фнпт - “общество”, “племя”, “народ”), передает богословский смысл Пятидесятницы - воссоздание единого народа, iазыка Божия, единого целостного языка, утраченного после вавилонского столпотворения. С тех пор Церковь существует как «непрестанная Пятидесятница» , даруя своим чадам возможность обретения того общего языка, наличие которого только и созидает единый iазыкъ. Несмотря на внешнюю раздробленность мира на множество iазыковъ и языковъ, - языковъ, которые могут быть названы лишь на-речи-ями обще-человеческого языка-логоса, также как разные iазыки есть лишь разные способы о-существ-ления бытия единой человеческой природы, носящей имя первочеловека-Адама - подлинное словесное, логосное единство вос-со-единяется во Христе, в Слове.

Друзья

Христианские картинки