Идея обезьяночеловека

Помимо выяснения времени существования человека на земле, чрезвычайно важным был и вопрос уяснения места человека среди всех остальных живых существ. Карл Линней – известный шведский ученый XVIII столетия, создавая свою систему классификации животного мира, отнес человека и обезьяну в одну группу. Им был введен и термин «приматы», означающий «князья». В этот отряд на основании комплекса морфологических признаков был помещен вид, которому Линней придумал величественное имя Homo sapiens – Человек разумный. Так люди оказались в непосредственном соседстве с приматами, если иначе – с обезьянами.
Впервые вопрос о механизме возникновения человека был поставлен автором известной эволюционной теории Ж.-Б. Ламарком. Он признавал, что по своим физическим особенностям человек ближе всего стоит к человекообразным обезьянам, в частности, к шимпанзе, поэтому вполне допускал его происхождение от какой-нибудь разновидности “четвероруких“. Но как? Ламарк первым разделил проблему на две части: происхождение физического тела в результате эволюции и появление богоподобного разума. Может показаться, что предложенная им схема эволюции человека не отличается от эволюции других видов живых существ. Однако прочитаем внимательно следующие строки его “Философии зоологии”: “Вот к каким выводам можно было бы прийти, если бы человек… отличался от животных только признаками своей организации и если бы его происхождение не было другим” .
Что же отличает человека от других животных, если не признаки его организации? Ламарк считал, что это богоподобный разум, который не мог быть приобретен в процессе эволюции. Богоподобие человека не выводится из естественных законов природы. Но, вместе с тем, это - решающий этап становления человека, который был осуществлен при Божественном участии, а не в результате какого-либо природного процесса.
В 1859 г. (одновременно с работой Маркса «К критике политической экономии») выходит в свет книга Чарльза Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора». В ней еще не говорилось о происхождении человека. Лишь в заключительной части Дарвин в нескольких словах высказывает надежду, что в будущем с эволюционной точки зрения можно будет исследовать и происхождение человека .

В этой мысли нет еще ничего такого, что противоречило бы религиозным воззрениям, — Господь мог сотворить человека и посредством эволюции. Собственно, мир есть эволюция (раз-витие) божественных логосов, энергий Творца, процесс изъ-явления логоса твари, процесс о-логоснения мира, заканчивающийся ре(э)волюцией (с-витием) - обожением твари, достижением того состояния, когда будетъ бгъ всячeская во всэхъ (1 Кор. 15, 28). . «Бог, сразу образовав, как знает Сам, логосы всего происшедшего и общие сущности сущего, до сих пор еще осуществляет не только сохранение их для бытия, но и созидание, выхождение и устроение содержащихся в них в возможности частей» .

Книга Дарвина послужила как бы ключом, разомкнувшим двери для атеистической мысли. Э. Геккель вспоминал, что еще до ее прочтения, находясь в Италии в начале 1860 г., он услышал от друзей «об удивительной книге сумасшедшего англичанина, которая производит сенсацию и ставит кверху дном все существовавшие дотоле взгляды на первоначальное происхождение животных видов» . По возвращении в Берлин, вспоминает Геккель, он встретился «с сильнейшей оппозицией против труда Дарвина… Знаменитые тогдашние корифеи биологии… все сходились на том, что дарвинизм — это только фантазия взбалмошного англичанина и что это “шарлатанство” будет скоро забыто» . На деле же все оказалось иначе.
Переворот в биологии, совершенный Дарвином, публика впоследствии навеки связала с тезисом «человек произошел от обезьяны». Однако этот тезис Дарвину не принадлежит. Первым осмелился утверждать, будто человек произошел от обезьяны Бюффон. В конце XVIII столетия был опубликован труд Ж.-Л. де Бюффона «История земли». В нем автор, названный современниками «Плинием XVIII века», не только обстоятельно изложил многовековую геологическую и биологическую историю нашей планеты, но и первым из ученых высказал «крамольную» мысль: люди – потомки обезьян. Нетрудно догадаться, какова была реакция. Сорбонна, старейший научный центр Европы, вынесла суровое решение: книга была публично сожжена палачом. Престарелого Бюффона спасла от более серьезных последствий только его блестящая многолетняя просветительская деятельность и слава ученого с мировым именем.
Однако слово о родстве человека и обезьян было произнесено. Независимо от желания автора эта гипотеза стала обретать сторонников и противников. Натуралисты, философы, богословы в течение веков искали ответ на жгучий вопрос – как человек пришел в мир. Каждая эпоха отвечала на него по-своему.
Тезис «человек произошел от обезьяны» сделали и обосновали Фохт, Гексли, Геккель исходя из дарвиновской теории видообразования, причем все трое без малого одновременно — три-четыре года спустя после выхода книги Дарвина. Последователи Дарвина оказались большими эволюционистами, чем сам Дарвин.
В 1862 году немецкий зоолог К. Фохт в публичных лекциях, прочитанных в 1862 г. в Невшателе (Швейцария) впервые высказал предположение, что человек происходит от обезьяны. Спустя год, в 1863 г., эти лекции были опубликованы в двух томах под названием «Лекции о человеке, его месте в мироздании и в истории Земли» . Фохт обращается к редкому патологическому явлению — врожденной микроцефалии, в которой усматривает атавистическое свидетельство в пользу существовавшей некогда переходной формы между обезьяной и человеком. Фохт резюмирует словами: «… согласно ли с данными науки выведение человека от типа обезьян? Отрывочные данные, имеющиеся в настоящее время для будущей постройки моста, который должен быть перекинут через пропасть, отделяющую людей от обезьян, вам уже известны». Фохт объясняет этот переход действием естественного отбора: «Человек является… не особенным каким-то созданием, сотворенным совершенно иначе, нежели остальные животные, а просто высшим продуктом прогрессивного отбора животных родичей, получившимся из ближайшей к нему группы животных». Фохт отмечает, что в книге Дарвина об этом не говорится ни слова из-за рутинности Англии, с которой пришлось автору считаться . Так что именно К. Фохт произвел обезьяну в чин прародителя рода человеческого.
Публичные лекции К. Фохта были уже прочитаны, когда более или менее одновременно с его книгой в том же 1863 г. в Англии вышла в свет книга Т. Гексли «Человек и место его в природе» . В сентябре того же года другой немец, Э. Геккель, уже заявивший себя последователем Дарвина в исследовании о радиоляриях, выступил на Штеттинском съезде врачей и естествоиспытателей с докладом о «дарвиновской теории развития», где изложил и свое собственное представление о важнейших этапах эволюции человека от древнейших приматов. Это было публичное и вызвавшее большой враждебный резонанс среди биологов провозглашение теории происхождения человека от обезьяны, сделанное независимо от первых двух, хотя лишь устное, ибо Геккель опубликовал свой большой труд только тремя годами позже — в 1866 г., когда вышел в свет его двухтомный труд «Всеобщая морфология организмов, общие принципы науки об органических формах, механически обоснованные реформированной Чарльзом Дарвином теорией происхождения видов». В этой капитальной книге изложен обширный ряд вопросов дарвинизма и вообще биологии и результатов исследований или размышлений самого Геккеля. В том числе здесь обоснован биогенетический закон с привлечением многих примеров из эмбриологии человека.

История рождения «биогенетического закона», надолго обосновавшегося на страницах учебников по биологии, вызывает такое множество вопросов, что поневоле слово «закон» приходится брать в кавычки.
Геккель рано проявил себя как способный естествоиспытатель, но все свои силы и энергию он посвятил пропаганде дарвинизма. В этом, бесспорно, нет ничего неожиданного, однако постоянным лейтмотивом его писаний, своего рода навязчивой идеей, было то, что для торжества истинного учения необходимо разрушить христианские церкви, уничтожить и искоренить веру в Бога. Только это, по мнению Э. Геккеля, поможет снять покров тайны с природы, разрешить все ее загадки.
За что же преуспевающий профессор так яростно ополчился на христианство? В детстве он получил традиционное религиозное воспитание, однако в юности, пережив кризис веры, он не просто разочаровался в христианстве или отошел от него. Геккель решил создать свою собственную религию – «культ монистов», как он ее назвал. Но для этого вначале надо было разрушить христианское мировоззрение, чем он с жаром занялся. Каковы были основные атрибуты нового культа?
Прежде всего он определил свою собственную «троицу», которая включала правду, добро и красоту; «свою библию», роль которой играла его книга «Естественная история творения» (Л. Толстой назвал ее «евангелием для неверующих»); свои культовые здания - филогенетические музеи, которые необходимо было создать на месте церквей. Словом, было продумано все необходимое для новой религии, не хватало только «пророка». И таким бессмертным верховным пророком Геккель «скромно» назначил себя самого.
Он предсказывал: «Современное естествознание не только разрушает суеверие (под которым следовало понимать христианство) и сметает с лица земли остатки его, но оно на освободившемся месте строит новое здание; оно воздвигает храм разума, в котором мы, основываясь на новом монистическом мировоззрении, поклонимся триединому божеству XIX столетия – истине, добру и красоте» .
В Германии, на родине «пророка», стали появляться многочисленные общества «свободомыслящих монистов». Берлинское отделение этого общества даже издало циркуляр, предписывающий спешно «установить официальный культ и обожание «Монистов»» . Геккеля предлагалось назначить «первосвященником» нового культа. 30 июня 1908 года Геккель открыл в Йене первое здание, воздвигнутое в честь нового «божества». Он выступил с пышной речью, в которой заявил, что «…филетический музей будет храмом для религии чистого разума» .
А далее произошло то, что неизбежно должно было произойти. «В начале 1911 года Геккель вышел с шумом из протестантизма, он сбросил, наконец, с себя маску, под которой скрывал свою ненависть к христианству, если в начале своей антихристианской деятельности он говорил о своей вражде лишь к католичеству, то теперь он открылся перед всем миром как враг христианской религии вообще», - писал Н.Соловьев . Таков портрет Э. Геккеля – псевдорелигиозного деятеля. А что представлял собой Э. Геккель–ученый?
Охотно занимаясь словотворчеством, он ввел два научных понятия – филогенез и онтогенез. Филогенезом называется исторический путь развития вида. Онтогенез – это период индивидуального развития особи от оплодотворения до конца жизни. Геккель обобщил взаимоотношения онтогенеза и филогенеза и в 1872 г. сформулировал «основной биогенетический закон», гласящий: онтогенез всякого организма есть краткое повторение (рекапитуляция) филогенеза данного вида.
Как ясно из определения, каждый организм, проходя этапы индивидуального развития, в то же время повторяет эволюционный путь своего вида, или, как кто-то пошутил, взбирается при своем развитии на собственное эволюционное древо. Действительно ли так? Каковы конкретные доказательства? Они были предъявлены в работе «Естественная история творения». На страницах этой книги можно найти свидетельства того, что эмбрионы различных животных и людей на ранних стадиях развития весьма сходны между собой; что ранние стадии развития человеческого зародыша соответствуют взрослым стадиям тех организмов, которые стоят на более низких ступенях эволюционного развития. Возможно, многие еще помнят схему из школьных учебников биологии, запечатлевшую ряды эмбрионов разных позвоночных животных. Обитатели этой «кунсткамеры» - зародыши рыбы, лягушки, птицы, обезьяны и человека в разные периоды развития. «Отец» этих сравнительных рядов – Эрнст Геккель. Но мало кто знает, что использованные им рисунки эмбрионов были позаимствованы из работ других исследователей. Как же реагировали эмбриологи на появление «биогенетического закона», скомпилированного на основании их данных?
Вот мнение наиболее авторитетных из них. Профессор сравнительной анатомии в Базеле Р ютимейер доказал и публично об этом заявил, что Геккель одни рисунки эмбрионов выдумал, для других «произвольно видоизменил или обобщил существовавшие модели» . Он установил, что три рисунка (человека, обезьяны и собаки) были сделаны одним и тем же клише. Эта история «о трех клише», сделанных по одной и той же деревянной болванке, получила бурное развитие на страницах научной печати того времени. Р ютимейер квалифицировал поступок Геккеля «как прегрешение против научной истины» .
Надо сказать, что Геккель никогда не лез за словом в карман, однако его тон и стиль был, мягко говоря, некорректным. Он изливал потоки грубости и ругательств на самых уважаемых ученых, если они позволяли себе не соглашаться или критиковать его. Е. Деннерт по этому поводу писал: «Своему подлогу, который был ему доказан, он не дает оправдания; напротив, прежнее уверение о сходстве эмбрионов повторяется с тою же дерзостью» .
Спустя некоторое время профессор анатомии из Лейпцига В. Гис не просто обнаружил, но и доказал с цифрами в руках другие подлоги Геккеля. Он писал: «У геккелевского эмбриона собаки лобная часть головы вышла ровно на 3.5 мм длиннее, чем у Бишофа (из книги которого, по утверждению Геккеля, был взят этот рисунок); у эмбриона же человека лобная часть укорочена против Эккера (автор, у которого Геккель позаимствовал другой рисунок) на 2 мм и в то же время вследствие сдвижения глаза сужена на 5 мм, зато хвост человеческого эмбриона поднимается вверх в 2 раза более своей оригинальной длины» . И нелицеприятный вывод: «Я утверждаю, что рисунки Геккеля отчасти в высшей степени неверны, отчасти прямо-таки выдуманы» .
Нетрудно видеть технологию геккелевских фальсификаций: берутся рисунки из монографий заслуживающих доверия ученых, потом они копируются, якобы с абсолютной точностью, но при этом где-то убавляется, а где-то прибавляется по несколько миллиметров (ну кто догадается проверять такие мелочи?!) - и вот получается именно тот результат, который нужен. Сходство эмбрионов налицо! Даже Ч. Дарвин ссылается на работу Геккеля, не чувствуя в ней подлога. В «Происхождении человека» он пишет, что «…Геккель тоже привел подобные рисунки» , взятые у известных эмбриологов.
Но сами эмбриологи – авторы использованных схем, не стали закрывать глаза на происходящее. Один из них - эмбриолог Семпер в открытом письме Геккелю писал: «Ваши рисунки отнюдь не основываются на действительном наблюдении какого-либо процесса, они схематизируют только выдуманное представление этого процесса» .
Научный мир быстро распознал подлог и не принял «открытие» Геккеля. Однако он нашел себе почитателей среди людей, не посвященных в тонкости эмбриологии и не имеющих возможности проверить его утверждения.
Чем же закончилась эта неприглядная история? Вначале Геккель ругался и поносил оппонентов. Потом свалил вину на своего рисовальщика. Наконец, припертый неопровержимыми фактами, он вынужден был признать подлог. 29 декабря 1908 года в газете «Volkzeitung» он опубликовал следующее «покаяние»: «Небольшая часть моих многочисленных фигур-эмбрионов, от 4 до 8 на 100, действительно подделаны, именно все те, где наблюдения, которыми я располагал, оказались неполными или слишком недостаточными для обоснования непрерывной цепи развития…» , т.е. для подтверждения «биогенетического закона».
Можно было бы считать, что научная правда восторжествовала, однако в последующих изданиях своих «трудов» Геккель ничего не изменил. И именно в таком спекулятивном виде и дожил «биогенетический закон» до наших дней (кстати сказать, на Западе об этом «законе» давно уже никто не вспоминает, разве что - в качестве яркого примера научной недобросовестности и фальсификации).
«Такая точка зрения, - писал в 1977 г. С. Гулд, профессор Гарвардского университета,- была научно дискредитирована даже раньше, чем предложена Геккелем. Однако Геккель обладал редким умением показать товар лицом, а его теория с легкостью «объясняла» человеческий прогресс. Поэтому она распространилась в биологических и общественных науках со сверхъестественной скоростью прежде, чем было показано, что в ее основе лежат ложные посылки» .
Но остается вопрос: существует ли на самом деле какая-либо связь между онтогенезом и филогенезом? Вот что пишет С. Гилберт, один из наиболее авторитетных современных эмбриологов: «Все позвоночные достигают особой стадии развития, но делают они это разными способами. Следовательно, самые ранние стадии развития, по-видимому, крайне пластичны. Сильно различаются также поздние стадии, а средние стадии несут в себе нечто постоянное» . Таким образом, в эмбриогенезе идет постоянный поиск новых путей развития, но отнюдь не повторение пройденного, как утверждал Геккель. Процитированный нами эмбриолог назвал историю появления геккелевского закона «гибельным союзом эмбриологии и эволюционной биологии, сфабрикованным Эрнстом Геккелем» .
Сейчас становится все более очевидно, что животные, появляющиеся на более поздних стадиях эволюции, возникают не в результате придуманных Геккелем повторений и надстроек в онтогенезе, а совсем по другим причинам. Ключевую роль играют особые мутации, затрагивающие регуляторные, или гомеозисные гены, которые представляют собой переключатели эмбрионального развития. Именно мутации в гомеозисных генах способны вызывать у зародышей столь крупные изменения, которые, вероятно, могут вести к появлению новых видов. Надо сказать, что видообразование - это загадка, над которой бился, но так и не нашел удовлетворительного решения Ч.Дарвин. Да и для современой науки – это тоже проблема с пока открытым финалом.
Итак, «в процессе развития вырабатываются решения, используемые эволюцией» 9),- пишет Нобелевский лауреат А. Лима-де-Фариа. По всей видимости, изменения в эмбриогенезе служат главным источником эволюционных преобразований. К осознанию этой мысли постдарвиновская наука шла почти 150 лет.
Заметим, что для доказательства происхождения человека от животных Дарвин использовал данные эмбриологии – науки, изучающей развитие организма от зачатия до рождения. При этом, не будучи эмбриологом, он опирался на работы, выполненные специалистами в этой области, в частности - известным эмбриологом Карлом фон Бэром, который впервые описал феномен так называемого зародышевого сходства. Дарвин понял, что обнаруженное сходство на некоторых стадиях эмбриогенеза между зародышами позвоночных животных есть очень сильный аргумент в пользу его теории, поскольку общность эмбриональных структур у представителей разных классов животных свидетельствует о происхождении одних групп от других в процессе эволюции. Следовательно, основываясь на данных сравнительной эмбриологии можно проследить эволюцию той или иной таксономической группы.
Надо сказать, что изучая и сравнивая зародыши разных групп животных, К. фон Бэр пришел к пониманию, что им обнаружен некий Божественный план, в соответствии с которым идет эмбриональное развитие – процесс строго упорядоченный, выверенный до тонкостей. Однако Дарвин позаимствовал у К. Бэра лишь ту идею, которая могла служить подтверждением его эволюционной теории.
Между тем, в дальнейшем классические работы К. фон Бэра были преданы забвению, а его учение о зародышевом сходстве претерпело значительные деформации под влиянием упоминавшегося выше «биогенетического закона» Геккеля.

Геккель строил генеалогические (родословные) деревья для разных групп живых существ. Он исходил из дарвиновской идеи родства, их связывающего. Но если Дарвин в «Происхождении видов» преимущественно подчеркивал неполноту геологической и тем самым генеалогической летописи, обилие недостающих звеньев в нашем знании родословных, то Геккель показал возможность по разным признакам реконструировать такого рода недостающие звенья и с привлечением геологических знаний приурочивать их к тому или иному времени в истории Земли. Трудно удержаться от сравнения этих реконструированных филогенетических рядов с рядами химических элементов в Менделеевской таблице.
Среди реконструированных Геккелем генеалогических линий был показан ряд, идущий от полуобезьян к обезьянам — низшим и высшим — и далее к человеку. И вот в этой родословной цепи Геккель заметил недостающее звено. Он постарался его гипотетически вставить. Он убедился, что дистанция между высшими антропоморфными обезьянами, или антропоидами (шимпанзе, горилла, орангутан и гиббон), и человеком, при всей несомненности родословной связи, все же слишком велика. Здесь должен быть промежуточный родственник! Пусть мы его не знаем — палеонтологи его когда-нибудь найдут. Это будет уже не четверорукое существо, т. е. не обезьяна, хотя бы и самая высшая, но и не человек. Его следует ожидать в геологических отложениях относительно близкого времени — в конце третичного или в четвертичном периоде. Геккель дал этому виду краткое предварительное описание и латинское именование.
Идея, может быть, в той или иной мере была навеяна Геккелю классификацией приматов в «Системе природы» Линнея. Р од Homo Линней разделил на два вида: человек разумный и человек-животное — Homo Sapiens и Homo Troglodytes. Последний описан Линнеем как существо в высшей степени подобное человеку, двуногое, однако ведущее ночной образ жизни, обволошенное и, главное, лишенное человеческой речи. Впрочем, ученик и продолжатель Линнея, редактировавший посмертные издания «Системы природы», выкинул этого троглодита как ошибку учителя. Однако Геккель, как и все великие натуралисты-дарвинисты XIX в., превосходно знал Линнея и опирался на его каноническое, т. е. последнее прижизненное издание, где «человек троглодитовый» фигурирует.

В своем Р ассуждении о человекообразных Карл Линней писал: «Из всех вещей, наполняющих земноводный шар мира, нет ничего столь роду человеческому подобнаго, как род обезьян: их лице, руки, ноги, рамена, голени, груди и внутренность побольшой части подобны нам; их нравы и замысловатыя изобретения затеев и смехотворств, и принаравливание себя другим, то есть склонность сообразоваться вкусу века, представляют их столь нам подобными, что почти никакова естественнаго различия между человеком и его подражательницею обезьяною изобрести не можно. ….Правда не безизвестно мне, сколь велико различие между бессловесными и человеком, ежели о обоих рассуждать с стороны нравов. Человек есть оное животное, которое творец всех вещей Бог, душею словесною, бессмертною украсить благоволил: ниже противно было ему, чтоб человека присовокупить к роду животных, которому и жизнь определил благороднейшую, и прочее, о чем с благоговейным и спокойным духом рассуждать должно: однако все сие другаго требует места: мне теперь должно наблюдать, чтоб не преступить пределов, но пребыть в определенных границах, тоесть разбирать человека в рассуждении его всех частей тела по обыкновению испытателей естества. Что учинивши, едва один нахожу знак, по которому можно отличить обезьян от человека, а именно редкими передними зубами, более ж может быть со времянем опыт докажет, когда ни лице, ни ноги, ни хождение прямое на двух ногах, ниже другое что либо из наружнаго устроения человеческаго тела, не различествует от вида обезьян. … Не скоро бы мог я речь свою окончать, ежели бы поведении и обычаи обезьян здесь представить восхотел: по чему нечто о наших, так сказать, нам ближе сродных предложу, или о тех из рода обезьян, которыя прямо на двух ногах ходят и стоят, и которыя по физиогномии и дланям рук наиподобны нам. Сих обезьян четыре вида, как из истории о них явствует.
1. ПИГМЕЙ: Обезьяна бесхвостая, темновидная, имеющая на голове к верхушке, и на руках между лактем и ладонью волосы прилегшия к лактю. … Живет в Африке. Состояние жизни, и его обычаи, каковы они, совсем нам не известны. Из рук его задних или ног, которые подобны нашим рукам, явствует, что он схож более на обезьян, нежели на нас.
2. САТИР : Обезьяна безхвостая, нижнюю чать чрева отвислую имеющая и чрево голое. … Сатир есть житель же Африки, в Европу из Анголы вывезенный. … Сии обезьяны не гнусны и опрятны, и ходят на двух ногах. …
3. ЛУЦИФЕР : Человек с хвостом … Сей ближе к роду нашему подходит, по сходственному телоустроению, хотя он и хвост имеет. Живет он в некоторых восточной Индии островах, находящихся недалеко к полюсу антарктическому: также видимь бывает в острове Никобаре между Бенгалою и Суматрою, равно в Яве, котораго однако никто изображения сделать не мог. …
4. ТР ОГЛОДИТ: Человек ночный. … Сии сыны тьмы, которые переменили день на ночь, и ночь на день, кажется мне, что нам среднее. Сии с самых времян Плиниевых по имяни своему были известны, и живут в Ефиопии, Яве, и Амбоине, на Офире горе малакской, на островах называемых Тернатскими, подобно и в других местах по большой части в подземных пещерах . … Они ростом не выше нашего девятилетняго мальчика, видом белые, и от солнца не загорели, потому, что они всегда бродят по ночам, ходят на двух ногах равно как и мы, волосы на голове у них короткия и курчавыя равно как у Мавританцов, но они притом и белые. Глаза у них круглыя, зеница и круг златовидныя, что особливое в них заслуживает примечание. Брови у них сверху нависли, почему и зрение у них боковое и косое. Под вышшею ресницею имеют перепонку часто движущуюся, как у Медведей, Сов, и других животных по ночам обыкновенно бродящих и летающих: которое как особливой знак их от нас различает. … Недавно же возвратившийся Г. Брад из семилетняго своего по Индиям путешествия, точно утверждал, что у Троглодитов руки длиннее, нежели у людей нашего рода, и что пальцы рук опущенныя достают до колен, когда напротив у нас до половины только бедра досягают. Они скрываются днем в пещерах, и днем почти слепы, покуда от людей поиманы будучи, помалу привыкнут к свету. Ночью ясно видят, чему доказательством служит то, что зеница их распространена более, нежели у нас: в темноте о своих надобностях прилагают попечение, крадут у людей, что им не попадется, и что к умножению своего домашняго скарба за нужное почитают: чего для жители тех стран без милосердия оных, так как воров убивают и умерщвляют, где бы из них кто ни попался. Язык собственной и речи имеют, произнося слова свистом толь трудным, что разве только долговремянным с ними обращение, а кроме того никак перенять никто не может; да и наших языков к переимчивости никакой способности не имеют, так что по объявлению некоторых писателей ничего выговорить не могут, кроме частицы утвердительной и отрицательной. Некоторые ж писатели сказывают, что Троглодиты признавались, что они в древния времена владычествовали над народами в сем мире, а потом изгнаны от людей, и ныне живут в надежде, что будет такое время, в которое потерянное владычество паки возвратят: однако (ad Grecas Caendas) того никогда не получат. … И как никто без увеселения и удивления особливаго взирать не может на различной род жизни обезьян, подлинно забавный, и любопытства достойный, то необходимо, что и о сих упомянутых нами сходствующих весьма с родом человеческим, без изумления ни один испытатель естества рассуждать не может. Почему удивлятся должно, откуда то произошло, что человек имея свойственное себе любопытство, оставил сих доселе во тьме, и не хотел нимало вникнуть в Троглодитов столь великое сходство с ним имеющих. … Ниже малую приобрел бы себе пользу философ, ежели бы несколько дней с одним из сих животных препроводил, в намерении изведать, сколько разума человеческаго сила, оных превосходит, откуда бы открылось различие между бессловесными и словесными. Я уже умалчиваю, какой свет произойти бы мог для искусных в естественной науке от совершеннаго оных описания. Что принадлежит до меня, в сумнении остаюсь, каким бы особенным знаком Троглодиты различествовали от человека, в рассуждении начал истории натуральной и ея оснований. Ибо такая близость и сходство между человеком и родом обезьян, в рассуждении устроения тела нагаго, также пищи, подражания, затейливых ухваток, особливо в тех видах, которыя прямо на двух ногах ходят, и собственно человекообразными называются, видны: что с наивеличайшею трудностию найти можно знак для довольного различия их рода. Правда известно мне, что обезьяны имеют хвосты, и самые те, которыя безхвостыми называются, как например Силван, у котораго есть весьма короткий хвост, хотя и не наружный: но хвост не может составить знака в роде. Но как бы то ни было, никакой род бессловесных столь на человека не походит, как обезьяны, и вопервых человекообразныя, в которых не только удивляемся мы подобному устроению тела, но и сходству нравов, когда обезьяны детей своих более любят, нежели отцовскою любовию, носят их на руках, греют у грудей, об них пекутся, защищают, не только мать, ни и самый отец.

Линней описывал лишь живущие виды, а недостающее звено Геккеля относится к ископаемым вымершим формам. Может быть, поэтому Геккель придумал ему новое название. Он назвал это недостающее звено Pithecanthropus alalus — обезьяночеловек, не имеющий речи (буквально — даже зачатков речи, даже «лепета»). Вот как рисовал Геккель эволюционную линию человека. «Из древнейших плацентарных (Placentaria) в древнейшую третичную эпоху (эоцен) выступают затем низшие приматы, полуобезьяны; далее (в миоценовую эпоху) настоящие обезьяны, из узконосых прежде всего собакообразные (Cinopitheca), позднее человекообразные обезьяны (Anthropomorpha); из ветви этих последних в плиоценовую эпоху возник лишенный способности речи обезьяночеловек (Pithecanthropus alalus), а от этого последнего, наконец, произошел человек, наделенный даром слова» .
Итак, в течение 1866 — 1868 гг., Геккель и Фохт выдвинули идею происхождения человека не непосредственно от обезьяны, а от посредствующего вида — обезьяночеловека .В этом случае научное открытие тоже шло в разных умах параллельно и почти синхронно. В следующем 1867 г., причем одновременно на немецком языке в Брауншвейге и на французском в Базеле, вышла новая работа Фохта: «О микроцефалах, или обезьяночеловек» . Свое обобщение о нашем реконструированном таким путем предке Фохт выразил формулой: «Телом — человек, умом — обезьяна». В XX в., сто лет спустя, мы, пожалуй, сказали бы это другими словами: морфологически — человек, по физиологии же высшей нервной деятельности — на уровне первой сигнальной системы. Получается то же самое, что вложено и Геккелем в слова «обезьяночеловек неговорящий».

Отметим попутно, что, кажется, первый автор, вернувшийся к продолжению филогенетических исследований Фохта о микроцефалии как атавизме, — это советский врач М. Домба. Он опубликовал превосходный, к сожалению незамеченный антропологами, труд «Учение о микроцефалии в филогенетическом аспекте». Автор проверил и подтвердил выводы Фохта, но при этом мог опираться на значительные данные современной науки об антропогенезе, которыми Фохт, разумеется, не располагал .

Составной характер термина «питекантроп» («обезьяночеловек», «человекообезьяна», «антропопитек», «гомосимиа») как будто делает акцент на несамостоятельности, как бы гибридности этой «промежуточной», «переходной» формы (Ubergangsform). Это создает образ существа просто склеенного из двух половинок — сочетавшего качества двух существ. Но суть идеи с самого начала была другая, и, может быть, слово «троглодит» лучше отвечало бы праву самостоятельного вида на самостоятельное имя. Для этого в систематике надо было возвести его в ранг рода или в ранг семейства, стоящего между обезьянами и людьми, а не сливающего их и представляющего как бы переходный мостик. Геккель и Фохт не имели еще достаточно материала, чтобы сделать этот следующий шаг: превратить понятие-микст в качественно независимое понятие. Но термин «обезьяночеловек» все же таит в себе два возможных противоположных смысла: обезьяна и человек одновременно или же ни обезьяна, ни человек.
И Геккель, и Фохт в сущности сделали решающий шаг в пользу второго. Этим шагом является признание отсутствия речи (Геккель), отсутствия тем самым человеческого разума (Фохт). При глубоком морфологическом отличии двуногого питекантропа от обезьян, характеризуемых со времен Линнея прежде всего четверорукостью, такое отсечение и от человека, как отказ ему даже в «лепете» и даже в признаках человеческого разума, означал на деле, конечно же, признание питекантропа самостоятельной классификационной единицей — ни обезьяной, ни человеком.
Вероятно, Геккель и Фохт не замечали в этом отличии человека — в речи и разуме — перелома всей предшествовавшей эволюции. Ведь оба они доводили свой материализм до растворения психики в физиологии (тогда как благодаря речи психика человека есть поистине антипод физиологии животных). Но со стороны-то можно было видеть, что необходимость постулирования существования такого питекантропа связывающего человека и обезьяну в один эволюционный ряд, вызвана разительным противопоставлением неговорящего животного и говорящего человека. Иными словами, необходимость введения промежуточного звена подчеркивает загадку человека, возвращая эволюционную теорию к Декартовой проблеме — несводимости человека к естественной истории.
Это не могло ускользнуть от Дарвина. Прежде всего потому, что второй создатель теории естественного отбора, А. Уоллес, отказался распространить ее на происхождение человека. Как бы прямо в ответ на известные нам научные события 1863 г. Уоллес в 1864 г. выступил со статьей о происхождении рас в «Антропологическом обозрении», а затем в 1870 г. более подробно в сочинении «О теории естественного отбора», доказывая, что естественный отбор не мог создать особенностей человеческого мозга, способности к речи, большей части остальных психических способностей человека, а вместе с ними и ряда его физических отличий. И доказывал это Уоллес не более и не менее как практической бесполезностью или даже практической вредностью всех специфически человеческих качеств в начале истории, у дикаря, тогда как естественный отбор производит лишь полезные для организма качества. И дальше с ростом цивилизации не наблюдается увеличения объема мозга. Дикарь не потому обладает нравственным чувством или идеей пространства и времени, что естественный отбор постепенно закрепил это полезное отличие от обезьяны. Нет, налицо «интеллектуальная пропасть» между человеком и обезьяной при всем их телесном родстве. И Уоллес атакует Гексли с картезианской позиции: «Я не могу найти в произведениях профессору Гексли того ключа, который открыл бы мне, какими ступенями он переходит от тех жизненных явлений, которые в конце концов оказываются только результатом движения частиц вещества, к тем, которые мы называем мыслью, перцепцией, сознанием» .
Не зная, как объяснить этот переход, Уоллес должен был допустить направлявшее заранее человека к высшей цели «некое интеллигентное высшее существо». А отсюда неумолимо потребовалось распространить действие этого существа и на весь мир. Иначе говоря, Уоллес полностью пришел к Декарту.
В сознании Дарвина, конечно, идея обезьяночеловека Геккеля-Фохта не была как-либо прямо связана с таким направлением мысли Уоллеса. Выступление Уоллеса послужило толчком для выбора Дарвина в пользу его друга анатома-эволюциониста Гексли, не выдвинувшего идеи обезьяночеловека и ограничившегося доказательством родства антропоидов, особенно горилл, с человеком, хотя и с оговоркой, что речь может идти о происхождении человека лишь от ископаемой формы антропоидов, даже не близкой к ныне живущим. Чем глубже относить этот переход в прошлое, тем психологически менее слово «обезьяна» вызывает живой образ, а становится только палеонтологическим понятием.
В 1871 году вышла в свет книга Ч. Дарвина «Происхождение человека и половой подбор». Дарвин пытался обосновать положение о том, что между человеком и обезьянами существовало некое связующее звено – общий предок, от которого они ведут свое происхождение: «…Человек должен был развиться от какой-либо обезьянообразной формы, хотя и не может быть сомнения в том, что форма эта во многих отношениях отличалась от членов ныне живущих Primates» . В «Происхождении человека» Дарвин берется реконструировать лишь «древних родоначальников человека» на той стадии, когда они еще имели хвосты, т. е. задолго до ответвления ныне живущей антропоидной группы. А вместе с тем скачок уступает место эволюции. Ведь рассматривать ближайшее звено в цепи — значит видеть скачок, а рассматривать цепь — видеть, что «природа не делает скачков».
Дарвин предпочел элиминировать обезьяночеловека, перенеся центр тяжести с ближайшего звена цепи на цепь в целом — на идею постепенных превращений предков человека при качественной однородности психических способностей животных и человека.

Друзья

Христианские картинки